Страница 7 из 75
куртка Миши, а на полке стояли его маленькие кроссовки, Арина вдруг ясно увидела не
сегодняшний вечер, а годы.
Как она подстраивалась под Кирилловы настроения. Как откладывала свои желания. Как
оправдывала его холодность ответственностью, резкость усталостью, равнодушие
занятостью. Как после рождения Миши он всё чаще говорил «ты мать» там, где раньше
говорил «ты моя». Как она тихо уменьшалась, чтобы ему было просторнее.
И вот теперь он стоял на пороге и говорил, что она перестала быть женщиной.
Нет.
Она не перестала.
Она просто слишком долго была женой человеку, которому было удобно это не замечать.
— Ты мне больше не муж, — сказала Арина.
Кирилл не сразу понял.
— Что?
— Ты мне больше не муж. Ты просто человек, который слишком долго жил рядом и называл
это семьёй.
Его лицо изменилось.
Сначала он побледнел.
Потом резко, почти грубо усмехнулся.
— Какая фраза. Заготовила?
— Нет. Наконец сказала.
— Ты думаешь, можешь вот так просто вычеркнуть меня?
— Нет. Просто не хочу больше вычёркивать себя.
— Посмотрим, как ты заговоришь завтра.
— Завтра я скажу то же самое.
— Без денег? Без квартиры? Без нормальной работы? С ребёнком?
Она не ответила сразу.
Не потому, что он попал в точку.
А потому что он наконец сказал то, на чём всегда держалась его власть.
Не любовь.
Не уважение.
Не семья.
А страх, что без него она не справится.
— Вот ты и появился, настоящий, — тихо сказала Арина. — Я всё ждала.
— Не строй из себя героиню.
— Я и не строю. Мне страшно, Кирилл. Очень. Но жить с тобой стало страшнее.
Он дёрнул плечом.
— Ты пожалеешь.
— Возможно. Но не сегодня.
— Я завтра вернусь. Мы поговорим, когда ты остынешь.
— Завтра я буду у Насти.
Он поднял глаза.
— Что?
— Я заберу Мишу и уеду.
— Ты никуда его не заберёшь.
Впервые за вечер в её теле всё стало жёстким.
— Не говори так.
— Это мой сын.
— Наш. И сейчас он спит за стеной после вечера, где ты не смог даже спокойно посидеть
за столом.
— Ты не имеешь права увозить его неизвестно куда.
— К моей подруге. В квартиру, где он уже был десятки раз. И где взрослые не
разговаривают так, будто ребёнок — аргумент.
— Ты хочешь выставить меня чудовищем?
— Ты сам прекрасно справляешься.
Кирилл приблизился ещё на полшага.
— Арина, послушай. Ты сейчас делаешь ошибку. Ты не сможешь одна. Я знаю все наши
счета, документы, платежи. Квартира оформлена не так просто, как тебе кажется. У
тебя нет запаса, чтобы устраивать гордую жизнь. Ты завтра же придёшь в себя и
поймёшь, что лучше договориться нормально.
— Нормально — это как?
— Без истерик. Без выноса ребёнка. Без звонков подругам. Мы взрослые люди.
— Взрослые люди не приводят чужую помаду к семейному столу.
— Да сколько можно про эту помаду!
— Столько, сколько нужно, чтобы ты перестал делать вид, будто виноват мой тон.
Он смотрел на неё с глухим раздражением.
Арина вдруг поняла: если пустит его сейчас обратно, всё станет хуже. Он не будет
просить прощения. Он будет ходить по квартире, доказывать, давить, утомлять, пока у
неё не кончится сила стоять прямо. Он знает её слабые места: Миша, деньги, страх
скандала, привычка сглаживать. Он будет нажимать туда, пока она не скажет: «Хорошо,
поговорим завтра», — а завтра начнётся новая версия той же жизни.
Нет.
Сегодня она должна сделать то, чего боялась больше всего.
Дойти до конца.
— Я закрою дверь, — сказала она.
— Арина.
— Завтра утром ты можешь написать мне по поводу Миши. Спокойно. Без угроз. Всё
остальное потом.
— Ты не будешь диктовать мне условия.
— Уже диктую.
Он открыл рот, но она закрыла дверь.
Не резко.
Не хлопнув.
Просто закрыла.
Замок щёлкнул.
За дверью несколько секунд стояла тишина.
Потом Кирилл ударил ладонью по двери. Не сильно, но звук прокатился по прихожей, и
Арина всем телом вздрогнула.
— Арина, открой.
Она не ответила.
— Ты ведёшь себя глупо.
Она опустила лоб к двери.
Глаза жгло, но слёз по-прежнему не было. Будто внутри всё сжалось до одной задачи:
продержаться.
— Ты сама всё усложняешь, — сказал он уже тише. — Подумай о Мише.
Вот теперь она открыла глаза.
Миша.
Она отступила от двери и пошла к комнате сына.
Он не спал.
Конечно.
Лежал на боку, укрывшись до подбородка, глаза блестели в слабом свете ночника. На
стуле рядом висела его синяя рубашка с якорями. Та самая, праздничная. Теперь она
казалась такой маленькой, что у Арины на секунду остановилось дыхание.
— Мам, — шепнул он, — папа ушёл?
Она села на край кровати.
— Да.
— Из-за меня?
— Нет, мой хороший.
— Из-за пирога?
Арина закрыла глаза.
Нет, вот теперь ей почти стало невозможно выдержать.
Она взяла его ладонь в свою.
— Не из-за пирога. И не из-за тебя. Взрослые иногда делают друг другу больно. Это не
вина детей.
— Вы разводитесь?
Слово прозвучало слишком взрослым.
Арина посмотрела на сына.
— Мы с папой будем разбираться. Но сегодня мы поедем к тёте Насте.
— Сейчас?
— Да.
— Ночью?
— Да.
Он сел в кровати.
— А школа?
— Утром я всё решу.
— Папа злится?
— Да.
— На меня?
— Нет. На меня. И на себя, хотя пока не понимает.
Миша нахмурился.
— А ты злишься?
— Да.
— И тебе грустно?
Арина погладила его по волосам.
— Очень.
— Тогда почему ты не плачешь?
Она не сразу ответила.
Потому что если начать — можно не закончить.
Потому что ей надо собрать вещи.
Потому что ребёнку нужна не сломанная мать, а живая.
Потому что Кирилл всю жизнь ждал её слёз, чтобы назвать их слабостью.
— Потому что сейчас мне нужно быть с тобой, — сказала Арина. — А плакать я буду
потом. Может быть.
Миша обнял её за шею.
Крепко.
По-детски неловко, всем телом, как в детстве, когда ещё не нужно было стесняться
собственной любви.
— Я с тобой, мам.
Фраза ударила прямо в сердце.
Арина прижала его к себе.
— Я знаю.
Она собрала вещи быстро.