Страница 6 из 75
Наверное, сунул руку в карман в лифте, возле машины или уже на улице и не нашёл
главный инструмент своей второй жизни. Возможно, сейчас стоял внизу, с чужим запахом
на коже, спортивной сумкой в руке и настоящим страхом, что его тайна осталась в
квартире с женой, которую надо было давно объявить «никем».
Звонок оборвался.
Через секунду в дверь позвонили.
Не громко.
Один короткий резкий сигнал.
Арина не пошла открывать сразу.
Она взяла телефон Кирилла, держа его двумя пальцами, словно вещь могла испачкать
кожу, и положила на тумбу в прихожей. Потом подошла к двери.
— Арина, открой, — сказал Кирилл из-за двери.
Его голос был уже не раздражённым.
Собранным.
Опасным в своей попытке быть тихим.
— Миша спит, — ответила она.
— Тогда открой без спектакля.
Она открыла.
Кирилл стоял на площадке в пальто, со спортивной сумкой у ног. Лицо было жёстким,
губы сжаты. В глазах — не вина. Не сожаление. Даже не страх за неё.
Страх за себя.
Он шагнул к порогу, но Арина осталась в дверном проёме.
Не отступила.
Кирилл это заметил.
— Телефон, — сказал он.
— На тумбе.
— Дай.
— Возьми.
Он наклонился, забрал телефон, сразу нажал кнопку блокировки и сунул его во
внутренний карман пальто. Движение вышло слишком быстрым, почти подростковым. Так
прячут не вещь, а доказательство.
— Ты читала? — спросил он.
— Он лежал экраном вверх.
— Я спросил, читала?
— Я видела то, что пришло на экран.
— Значит, читала.
— Значит, ты оставил это в моём доме.
Он резко поднял глаза.
— В нашем доме.
— Сегодня это звучит особенно красиво.
— Арина, не начинай снова.
Она посмотрела на него и вдруг с удивлением поняла, что его фраза больше не ранит
так, как раньше. Раньше «не начинай» было поводом остановиться, проверить себя,
проглотить лишнее, замолчать ради мира. Сейчас это прозвучало как старый ключ к
двери, которую она уже сменила.
— Нет, Кирилл. Теперь я как раз начну. С самого простого. Кто такая Лера?
Он сжал челюсть.
— Никто, кто имеет отношение к Мише.
— Ко мне она отношение имеет.
— Не преувеличивай.
— Она спрашивает, когда ты скажешь жене, что она тебе больше никто. Это не похоже на
человека, который случайно зашёл мимо.
— Ты не понимаешь контекст.
Арина тихо рассмеялась.
— Я уже начинаю ненавидеть слово «контекст». У вас там, видимо, целая отдельная
страна: в ней чужая помада — не измена, тайна — не ложь, а жена — больше никто, но
только в правильном контексте.
— Хватит язвить.
— Не нравится, когда я говорю?
— Не нравится, когда ты изображаешь судью.
— А что мне изображать? Мебель? Ты уже предлагал.
Он резко оглянулся на лестничную клетку.
— Тише.
— Боишься, что соседи услышат?
— Не устраивай сцену.
— Я стою в собственной квартире и спрашиваю мужа, кто пишет ему ночью, что устала
быть тайной. Сцена уже была до меня. Я просто пришла к финалу.
Кирилл шагнул ближе, но остановился у порога. Не потому, что не хотел войти. Потому
что впервые понял: она может не пустить.
И это сбивало его сильнее, чем крик.
— Лера — человек, с которым я общался, — сказал он наконец.
— Общался.
— Да.
— Помада на рубашке тоже часть общения?
— Не цепляйся к словам.
— А мне к чему цепляться, Кирилл? К остаткам брака?
Он провёл рукой по лицу.
— Господи, ну вот опять. Всё у тебя в чёрно-белом. Да, у меня был… контакт. Да, я
ошибся. Но это не значит, что нужно ломать семью.
Арина почувствовала, как внутри снова поднялась та самая холодная ясность.
— «Контакт», — повторила она. — Как удобно. Даже звучит так, будто вы случайно
обменялись визитками и помадой.
— Ты хочешь подробностей? Зачем?
— Уже не хочу.
Он посмотрел на неё внимательнее.
— Что значит «не хочу»?
— Значит, мне достаточно.
— Ничего тебе не достаточно. Ты сейчас в этом своём состоянии, когда хочешь наказать
меня. Но завтра проснёшься и поймёшь, что всё сложнее.
— Нет. Завтра я проснусь и буду думать, как объяснить сыну, почему его отец не
ночевал дома после годовщины.
— Скажешь, что мы поругались.
— Мы не поругались. Ты предал семью.
— Не говори за семью! — сдержанно, но резко бросил Кирилл. — Ты давно сама из неё
выпала.
Арина замерла.
Вот.
Сейчас он перестал оправдываться и перешёл туда, где ему было удобнее: обвинять её.
— Я выпала?
— Да, Арина. Выпала. Ты живёшь как обслуживающий персонал собственной квартиры. Миша,
ужин, школа, твои странные подработки, вечная усталость. Ты перестала быть женщиной.
Она стояла неподвижно.
Только пальцы чуть сжались на краю двери.
— Продолжай.
— Что продолжать?
— Ты начал. Договори. Мне полезно услышать всё сразу, чтобы потом не скучать по
иллюзиям.
Он зло усмехнулся.
— Вот это у тебя хорошо получается. Красиво говорить. Только жить с тобой стало
невозможно.
— Почему же ты жил?
— Потому что у нас ребёнок.
— Благородно.
— Потому что я пытался сохранить семью.
— С чужой женщиной?
— Потому что рядом с ней я хотя бы не чувствовал себя виноватым за то, что хочу
нормальной жизни!
Тишина ударила по стенам.
Арина даже не сразу поняла, что он сказал это вслух.
Нормальной жизни.
Она, Миша, их дом, ужины, школа, счета, стирка, ожидание, тихие вечера, его рубашки,
его любимый кофе, его дни рождения, его усталость, его проекты, его раздражение, его
право на поздние звонки — всё это, выходит, не было нормальной жизнью.
Это было чем-то, от чего он ходил отдыхать к Лере.
— Спасибо, — сказала она.
Кирилл нахмурился.
— За что?
— За честность. Она, конечно, запоздала, но всё равно полезнее твоих «ничего
серьёзного».
— Ты опять всё выкручиваешь.
— Нет. Я наконец-то слушаю.
— Арина, ты себя слышишь? Ты сейчас готова разрушить восемь лет из-за…
— Не заканчивай.
— Из-за одной ошибки.
— Я просила не заканчивать.
Голос у неё не повысился, но Кирилл замолчал.
И в этом молчании за дверью квартиры, в полутёмной прихожей, где на крючке висела