Страница 31 из 75
Теперь понятно, почему бедный Кирилл остался крайним. Арина давно с Орловым,
а дома изображала жертву.
Арина прочитала.
Потом ещё раз.
Слова не были неожиданными. Именно этого она и ждала. Но одно дело — предугадать
удар, другое — получить его в лицо.
Бедный Кирилл.
Она почти услышала, как он произносит это чужим голосом. Не сам, нет. Кирилл был
умнее. Он не должен был бегать и жаловаться всем подряд. Достаточно было осторожно
запустить правильную фразу через нужных людей. Его мать. Друга семьи. Коллегу.
Родительский чат, если совсем низко. И дальше слухи понесут себя сами, с каждым
пересказом становясь увереннее.
Арина написала Вике:
Нет. Это деловая встреча по документам, в которые Кирилл втянул меня без
честного объяснения. С Кириллом я рассталась после его измены. Если тебе важно
знать правду — она такая. Если тебе важнее пересланная грязь — я не буду
спорить.
Она перечитала сообщение.
Раньше стерла бы последние слова. Сгладила бы. Написала бы мягче: «Я понимаю, как это
выглядит». «Спасибо, что спросила». «Очень сложная ситуация». Её пальцы почти сами
потянулись исправить.
Потом она вспомнила фразу Демида:
Не смешивайте.
Её уважение к себе не должно было быть вежливым до самоубийства.
Она отправила.
Вика ответила не сразу.
Я не знала. Прости. Просто это уже обсуждают.
Арина закрыла глаза.
— Мам! — крикнул Миша из ванной. — Зубная паста упала в раковину, но я победил.
— Молодец, — сказала Арина, вставая. — Главное — без жертв.
— Я почти не испачкал зеркало!
— Слово «почти» тревожит.
— Это честное слово.
Она вошла в ванную и увидела на зеркале белую дугу, очень похожую на след падающей
кометы. Миша смотрел на неё с таким видом, будто ждал приговора.
Арина взяла полотенце.
— Знаешь, я сегодня уже видела вещи похуже.
— Зеркало выживет?
— Выживет.
— А ты?
Она замерла.
Миша сказал это тихо, без детской шутливости.
Арина присела рядом.
— Я тоже.
— Точно?
— Точно. Просто иногда взрослые выглядят так, будто у них внутри слишком много
мыслей.
— У тебя сейчас много?
— Очень.
— А про меня хорошие?
Она обняла его.
— Про тебя всегда хорошие. Даже когда ты рисуешь пастой на зеркале современное
искусство.
— Это не искусство. Это случайно.
— Самое правдивое искусство обычно так и начинается.
Миша фыркнул, но прижался к ней крепче.
После школы слухи стали громче.
Не потому, что кто-то сказал ей в лицо что-то прямое. Это было бы проще. Гораздо хуже
были взгляды. Женщина у ворот, которая вчера ещё здоровалась, сегодня отвела глаза.
Отец одноклассника Миши, обычно любезный, вдруг стал слишком занят телефоном. В
родительском чате кто-то написал о школьном проекте, потом почти сразу удалил
сообщение, где мелькнуло:
некоторым бы сначала свои семьи разобрать
.
Арина увидела удалённое не полностью, только кусок в уведомлении.
Хватило.
Миша выбежал к ней с рюкзаком и рисунком в руках.
— Мам, нам сказали принести фото семьи для проекта. Можно я не буду?
Сердце неприятно сжалось.
— Можно.
— А если учительница спросит?
— Я напишу ей.
— Не надо ругаться.
— Не буду. Просто объясню.
Он покосился на двух женщин неподалёку, которые слишком быстро замолчали, когда Арина
посмотрела в их сторону.
— Они про нас говорят?
Арина хотела сказать: нет.
Ложь была уже на языке. Лёгкая, привычная, взрослая.
Она остановила себя.
— Возможно.
Миша опустил глаза.
— Потому что папа?
— Потому что взрослые иногда любят обсуждать чужую жизнь, когда не знают, что делать
со своей.
Он подумал.
— Это ты сейчас сказала как тётя Настя.
— Видимо, она заразна.
— А это плохо?
— В умеренных дозах — спасительно.
Миша улыбнулся, но ненадолго.
— Я не хочу, чтобы про тебя плохо говорили.
— Я тоже.
— Ты можешь им сказать, чтобы они перестали?
Арина посмотрела на женщин у ворот, на школьный двор, на серое небо, на сына, который
уже слишком рано узнал, что чужие слова могут пачкать сильнее грязи.
— Могу, — сказала она. — Но не всем сразу. И не так, чтобы они стали хорошими. Я могу
сказать правду. А что они с ней сделают — уже их выбор.
— А если не поверят?
— Тогда это будет их проблема.
Он посмотрел на неё с сомнением.
— Правда?
Арина не была уверена.
Но сказала:
— Правда.
Пока они шли к Настиной машине, телефон снова завибрировал.
Лидия Павловна.
Арина не ответила.
Через минуту пришло сообщение:
Нам нужно поговорить всей семьёй. Ты ведёшь себя недостойно. Фото видели уже
многие. Подумай о Мише.
Арина остановилась.
Миша посмотрел на неё.
— Опять?
Она убрала телефон.
— Да.
— Папа?
— Бабушка.
Он нахмурился.
— Она тоже сердится?
— Похоже.
— На тебя?
— Да.
— А на папу?
Вот это был главный вопрос.
Арина не ответила сразу.
— Не знаю, Миш.
— Странно.
— Что именно?
— Если папа сделал плохо, почему все сердятся на тебя?
Арина медленно выдохнула.
Где-то очень глубоко внутри что-то сдвинулось на место.
Она могла сколько угодно бояться чужого мнения. Могла просчитывать, кто что скажет,
кто поверит Кириллу, кто отвернётся, кто напишет ей в личные сообщения с липкой
жалостью. Но Миша уже видел главное. Ребёнок, которого взрослые пытались защитить
ложью, видел простую несправедливость яснее всех.
Если папа сделал плохо, почему все сердятся на тебя?
Потому что так удобнее.
Потому что женщина, которая ушла, раздражает сильнее мужчины, который предал.
Потому что чужую боль проще превратить в сплетню, чем признать, что рядом с тобой
тоже может рухнуть красивый дом.
Потому что Кирилл знал: если ударить по её репутации, она начнёт оправдываться.
Арина устала оправдываться.
— Знаешь что, — сказала она сыну. — Сегодня я кое-кому отвечу.
— Бабушке?
— Да. И не только ей.
— А я?
— А ты поедешь к тёте Насте, поешь и будешь делать проект про профессию мамы.