Страница 3 из 75
Или в том, что чужой аромат всё ещё держался в воздухе.
— Нет, — сказала Арина тихо. — Я больше не жду повода. Я просто смотрю.
Кирилл нахмурился.
— Что это значит?
— То, что значит.
— Не говори загадками.
— Хорошо. Тогда скажи прямо: почему ты опоздал?
— Я уже сказал. Встреча.
— С кем?
— С партнёрами.
— С какими?
Он резко откинулся на спинку стула.
— Арина, ты серьёзно?
— Да.
Миша сидел совсем тихо.
Слишком тихо.
Арина посмотрела на сына и заставила себя остановиться. Не сейчас. Не так. Не при
нём. Она не будет превращать его годовщину семьи в вечер, после которого он будет
помнить не пирог, а голоса родителей.
Она поставила пирог на стол.
— Миш, возьми себе кусочек. Потом пойдёшь умываться и читать.
— А вы?
— Мы тоже поедим.
Сын посмотрел на неё внимательно.
— Вы будете ругаться?
Кирилл раздражённо выдохнул:
— Миша, взрослые разговаривают.
— Кирилл, — сказала Арина.
Одно слово.
Но он услышал в нём то, чего раньше не было.
Границу.
Он замолчал.
Арина наклонилась к сыну.
— Мы поговорим. Не будем кричать. Обещаю.
— Честно?
— Честно.
Миша кивнул, но пирог ел медленно, без прежней радости. Кирилл почти не притронулся к
ужину. Телефон больше не вибрировал, но присутствовал за столом как четвёртый
человек. Чужой. Непрошеный. Главный.
Когда Миша ушёл в ванную, а потом в свою комнату, Арина убрала со стола. Не потому,
что хотела отложить разговор. Потому что ей нужно было несколько минут, чтобы не
сорваться в то, что Кирилл потом назовёт истерикой. Она мыла тарелки, складывала
приборы, протирала стол, ставила пирог в контейнер.
Руки работали спокойно.
Внутри всё звенело.
Кирилл стоял у окна в гостиной и печатал что-то в телефоне.
Теперь уже не скрываясь.
Или делая вид, что не скрывается, чтобы она почувствовала себя глупой за подозрения.
Арина вышла из кухни и остановилась в дверном проёме.
— Мы поговорим сейчас.
Он не поднял глаз.
— Арин, я правда устал.
— Я тоже.
— У тебя был обычный день.
Она тихо усмехнулась.
Не весело.
— Да. Обычный. Работа, школа, продукты, ужин, ожидание мужа, который приходит с чужим
запахом и прячет телефон. Очень обычный.
Кирилл наконец посмотрел на неё.
— Что ты несёшь?
— Правду.
— Какой ещё чужой запах?
— На тебе.
Он провёл рукой по футболке.
— Я переоделся.
— На рубашке.
Секунда.
Крошечная.
Но она была.
Он вспомнил.
И она это увидела.
Потом лицо Кирилла стало раздражённым.
— Арина, мы были в ресторане. Там официантки, люди, гардероб. Ты теперь каждую
молекулу будешь проверять?
— А помаду на воротнике тоже официантка оставила?
Он замолчал.
Вот так выглядит момент, когда ложь не успела придумать новую одежду.
Арина ожидала, что сердце начнёт колотиться. Что её затрясёт. Что в горле станет
тесно. Но тело, наоборот, стало почти неподвижным. Как будто внутри неё включился
свет, холодный и беспощадный, и всё стало видно.
Кирилл медленно положил телефон на подоконник.
— Ты рылась в моих вещах?
— Нет.
— Тогда откуда…
— Я восемь лет твоя жена, Кирилл. Мне не нужно рыться, чтобы заметить чужую помаду на
твоей рубашке.
Он отвёл взгляд.
И это было хуже признания.
Потому что до этой секунды где-то в глубине ещё жила последняя жалкая надежда. Может,
ошибка. Может, действительно ресторан. Может, нелепость. Может, она придумала,
устала, накрутила себя. Женщины в браке умеют предавать самих себя с удивительной
изобретательностью, только бы не признать, что человек рядом уже выбрал не их.
Но Кирилл отвёл взгляд.
И надежда умерла тихо, без сцены.
— Кто она? — спросила Арина.
— Никто.
Как удобно.
Чужая женщина всегда сначала «никто».
Не человек. Не имя. Не выбор. Не предательство. Просто никто, который оставляет следы
на воротнике и пишет сообщения вечером годовщины.
— Никто оставил помаду?
— Арина, не начинай.
— Я уже начала. Кто она?
— Это не то, что ты думаешь.
— Отличная фраза. Её выдают всем мужчинам при первом предательстве или ты сам
придумал?
Он резко повернулся.
— Не надо язвить.
— А что надо? Принести тебе пирог?
— Я не хотел, чтобы так вышло.
Арина почувствовала, как губы сами растягиваются в улыбку.
Вот это было почти смешно.
Почти.
— Как именно? Чтобы я заметила?
— Чтобы ты устроила сцену.
— Я устроила?
— А это что?
— Разговор.
— Это не разговор, это нападение.
— Нет, Кирилл. Нападение — это прийти домой в годовщину с чужой помадой на воротнике,
сесть за стол к сыну и делать вид, что проблема в лице жены.
Он сжал челюсть.
— Ты всегда умела красиво говорить.
— А ты всегда умел уходить от ответа.
— Там ничего серьёзного.
Фраза упала между ними.
Тяжёлая.
Грязная.
Окончательная.
Не «нет». Не «ты ошиблась». Не «я не изменял».
Ничего серьёзного.
Значит, было.
Арина медленно вдохнула.
— Как давно?
— Не надо.
— Как давно?
— Арина.
— Я хочу знать, сколько времени я жила за столом с человеком, который возвращался ко
мне после другой женщины.
Он поморщился.
— Не говори так.
— Почему? Некрасиво звучит?
— Потому что ты всё упрощаешь.
Она даже рассмеялась.
Один короткий звук.
— Упрощаю?
— Да. В жизни всё сложнее. У нас давно не всё хорошо.
Вот оно.
Началось.
Сначала «ничего серьёзного».
Потом «у нас давно не всё хорошо».
Следующим, вероятно, будет «ты сама понимаешь».
Кирилл прошёлся по гостиной, будто ему стало тесно в собственном доме.
— Ты изменилась, Арина. Ты сама это знаешь. Раньше ты была лёгкая, весёлая, хотела
куда-то ходить, что-то делать. А сейчас всё вокруг Миши, быта, каких-то твоих
подработок. Ты постоянно уставшая. Постоянно напряжённая. Я прихожу домой — и
чувствую, что мне здесь должны выставить счёт.
Арина слушала.
И странным образом ей становилось спокойнее.