Страница 2 из 75
Только пальцы на полотенце сжались сильнее.
— Ужин готов, — сказала она.
— Я быстро переоденусь.
— Пап, давай сейчас! — попросил Миша. — Мы всё уже поставили.
Кирилл взглянул на часы.
— Миш, пять минут.
— Но свечи…
— Я сказал, пять минут.
Тишина после этой фразы стала неприятной.
Миша опустил глаза.
Арина видела, как у сына дрогнули плечи, и внутри у неё что-то тихо, опасно
натянулось.
— Кирилл, — сказала она ровно, — он просто ждал тебя.
— А я просто попросил пять минут.
Он снял пальто и повесил его в шкаф резче, чем нужно.
Семейный вечер начался.
Прекрасно.
Кирилл прошёл мимо неё в спальню, оставив в прихожей шлейф чужого аромата и
раздражения. Миша вернулся на кухню уже не бегом. Сел на своё место и стал
поправлять салфетку возле тарелки.
— Папа устал? — спросил он тихо.
— Да, солнышко.
— Он из-за работы?
Арина посмотрела на сына.
Врать детям — особый вид предательства. Маленький, ежедневный, вроде бы во благо. Но
ребёнок всё равно чувствует правду телом, просто не знает, как её назвать. И если
взрослые слишком долго говорят ему «всё хорошо», когда воздух в доме звенит, он
начинает сомневаться не в них, а в себе.
— Думаю, да, — сказала она. — Но это не значит, что он должен говорить резко.
Миша поднял глаза.
— Ты ему скажешь?
— Скажу.
— Только не ссорьтесь.
Вот она, настоящая цена тихого брака.
Не измена ещё.
Не ложь.
А эта просьба семилетнего мальчика: только не ссорьтесь.
Арина подошла к нему и поправила воротник его рубашки.
— Мы справимся, — сказала она.
Она не сказала «не будем».
Не смогла.
Кирилл вернулся через семь минут. Уже в домашней серой футболке, но всё ещё с рабочим
телефоном в руке. Сел за стол, посмотрел на блюда и устало выдохнул.
— Ты всё это готовила?
— Да.
— Можно было заказать. Зачем так усложнять?
Арина поставила перед ним тарелку.
— Потому что годовщина.
— Арин, ну не начинай. Я помню про годовщину. Просто у меня был тяжёлый день.
— Я не начинаю.
— По лицу вижу.
Миша посмотрел на мать, потом на отца.
— Пап, я помогал пирог украшать.
Кирилл будто очнулся и натянул улыбку.
— Да? Молодец. Красиво получилось.
— Там яблоки как крыша.
— Отлично.
Он сказал это, не посмотрев на пирог.
Арина села напротив и зажгла свечи. Огоньки дрогнули, отражаясь в бокалах с соком и
стеклянной салатнице. На секунду кухня стала похожа на ту жизнь, которую она хотела
иметь: тёплый стол, ребёнок, муж, дом, праздник. Всё на месте. Всё красиво.
Если не дышать глубоко, не смотреть на телефон Кирилла, не вспоминать чужой аромат и
не думать о том, почему он вернулся так поздно.
— За нашу семью! — торжественно сказал Миша, поднимая стакан.
Арина подняла свой.
Кирилл тоже, чуть запоздало.
— За семью, — сказала Арина.
Кирилл повторил:
— За семью.
И в этот момент его телефон, лежавший экраном вниз рядом с тарелкой, коротко
завибрировал.
Один раз.
Совсем коротко.
Но Кирилл среагировал мгновенно.
Не так, как реагируют на обычное рабочее сообщение. Не лениво, не раздражённо. Он
резко опустил взгляд, пальцы дёрнулись к телефону, но он остановил движение на
полпути, будто вспомнил, что за столом не один.
Арина увидела это.
И увидела, как он увидел, что она увидела.
Между ними, поверх свечей, соуса и семейного ужина, впервые за вечер прошло что-то
голое и холодное.
— Работа? — спросила она.
— Да.
— В девять вечера?
— А ты думаешь, у всех жизнь заканчивается после ужина?
Миша перестал жевать.
Арина положила вилку.
— Я просто спросила.
— А я просто ответил.
Кирилл перевернул телефон экраном вниз ещё плотнее, хотя он уже и так лежал так.
Жест был маленький.
Нелепый.
И окончательный.
Арина вдруг поняла, что в последние месяцы её брак умер не в одной большой
катастрофе. Он умирал в таких жестах. Телефон экраном вниз. Пароль, которого раньше
не было. Душ сразу после возвращения домой. Новая манера говорить «я занят».
Задержки, которые нельзя уточнять. Рубашки, которые он стал сдавать в химчистку сам.
Командировки, после которых он привозил Мише дорогие игрушки, а ей — ничего, даже
смешного магнита, хотя раньше всегда покупал какую-нибудь глупость и говорил:
«Увидел и подумал о тебе».
Когда он в последний раз говорил, что подумал о ней?
Арина не вспомнила.
И от этого стало не больно.
Стало пусто.
Пустота иногда страшнее боли. Боль хотя бы доказывает, что внутри ещё есть живое
место. Пустота означает, что ты слишком долго терпела, и часть тебя устала подавать
сигналы.
— Мам, а можно пирог сейчас? — спросил Миша.
— Конечно.
Она встала слишком быстро.
Стул тихо скрипнул.
Кирилл посмотрел на неё.
— Арина.
— Что?
— Не надо делать такое лицо.
Вот и всё.
Она даже не успела предъявить ему ничего. Не спросила про запах. Не спросила про
телефон. Не спросила, где он был. Просто встала за пирогом, а он уже защищался,
нападая.
— Какое? — спросила она.
— Будто я в чём-то виноват.
Миша замер с ложкой в руке.
Арина медленно повернулась.
— А ты виноват?
— Ну вот. Началось.
— Я задала вопрос.
— Нет, ты устроила допрос.
— Кирилл, при Мише не надо.
— А без Миши надо? Ты давно ждала повода?
Она посмотрела на него и вдруг ясно увидела: он не устал. Не просто раздражён. Он
заранее злится на неё за то, что она может узнать правду. Он уже ведёт разговор так,
будто виновата она. Не он опоздал. Не он принёс в дом чужой аромат. Не он дёрнулся к
телефону. А она — потому что заметила.
Раньше это сработало бы.
Арина начала бы сглаживать. Сказала бы: «Ладно, потом поговорим». Улыбнулась бы Мише.
Поставила бы пирог. Позволила бы вечеру доковылять до конца, чтобы сохранить
видимость мира. Потом ночью лежала бы без сна, слушала дыхание Кирилла и убеждала
себя, что завтра будет лучше.
Но сегодня что-то изменилось.
Может, дело было в свечах.
В этой глупой детской фразе про день рождения семьи.