Страница 4 из 75
Потому что каждый его довод был не ударом, а освобождением. Он не просил прощения. Не
признавал боль. Не пытался хотя бы секунду посмотреть на произошедшее её глазами.
Он строил оправдательный дом из её усталости.
— То есть ты изменил, потому что я устала? — спросила она.
— Я не говорю «изменил».
— А как ты говоришь?
— Я говорю, что человеку иногда нужно чувствовать себя живым.
Арина посмотрела на него долго.
Перед ней стоял мужчина, которого она когда-то любила так сильно, что могла ждать его
с работы, смеяться над глупыми шутками, верить в любой их общий план. Мужчина, от
которого родила сына. Мужчина, ради которого отказывалась от предложений,
возможностей, поездок, потому что «сейчас Кириллу важнее», «сейчас Миша маленький»,
«сейчас не время».
И он говорил ей, что ему нужно было почувствовать себя живым.
С кем-то другим.
Пока она дома держала их семью на собственных плечах.
— А я? — спросила Арина.
Кирилл нахмурился.
— Что ты?
— Мне можно было чувствовать себя живой?
Он устало потёр лицо.
— Опять драма.
— Нет. Вопрос.
— Ты мать.
Три слова.
Простые.
Привычные.
И настолько жестокие, что Арина на секунду не смогла ответить.
Ты мать.
Как будто материнство отменяло женщину. Как будто после рождения ребёнка она
перестала иметь право на желание, усталость, красоту, обиду, радость, предательство,
любовь. Как будто её жизнь должна была стать удобным приложением к его.
— Я мать, — сказала она тихо. — Не мебель.
— Я этого не говорил.
— Ты сказал достаточно.
Он подошёл ближе.
— Слушай. Давай не будем сейчас рушить всё из-за ошибки.
— Ошибки?
— Да.
— Ошибка — это купить не тот хлеб. Ошибка — забыть ключи. Ошибка — перепутать день
встречи. А ты выбирал. Приехать к ней. Прикоснуться к ней. Вернуться домой. Сесть
рядом с сыном. Соврать мне. Это не ошибка, Кирилл. Это маршрут.
Его лицо стало жёстким.
— Ты сейчас не в том состоянии, чтобы нормально говорить.
— В каком я состоянии?
— В обиженном.
— Удивительно, правда?
— Я имею в виду, ты сейчас всё драматизируешь.
Арина посмотрела на него и вдруг поняла, что не хочет больше спрашивать.
Не хочет знать, кто она.
Моложе? Красивее? Свободнее? Смеётся ли над его шутками? Называет ли его сильным?
Знает ли, что он пьёт кофе без сахара? Видела ли Мишу на фотографии в его телефоне?
Знает ли, что сегодня годовщина?
Всё это уже не имело значения.
Значение имел только один факт: Кирилл принёс в их дом чужую женщину не телом, а
ложью. И теперь пытался сделать так, будто виновата в этой лжи Арина.
— Ты уйдёшь сегодня, — сказала она.
Он моргнул.
— Что?
— Возьмёшь вещи и уйдёшь.
— Ты с ума сошла?
— Не кричи. Миша спит.
— Это мой дом.
— Это наш дом. Пока. Но сегодня ты здесь не останешься.
Он шагнул к ней, и в его движении было не насилие, нет, но привычная власть. Он
всегда умел занимать пространство так, чтобы Арина невольно отступала. На кухне, в
коридоре, в споре, в решениях. Он говорил громче, двигался резче, смотрел увереннее
— и она уступала, потому что не хотела войны.
Сегодня она не отступила.
Кирилл это заметил.
И впервые за вечер растерялся.
— Арина, хватит. Ты не понимаешь, что делаешь.
— Понимаю.
— У нас ребёнок.
— Именно поэтому ты уйдёшь тихо.
— Ты хочешь объяснить Мише, почему выгнала отца?
— Нет. Я хочу объяснить ему, что взрослые люди отвечают за свои поступки. Но не
сегодня. Сегодня ты просто уедешь.
— Куда?
— К той, с которой чувствовал себя живым.
Он побледнел от злости.
— Не смей.
— Что? Называть вещи своими именами?
— Ты потом пожалеешь.
Раньше эта фраза сработала бы.
Арина испугалась бы последствий: денег, квартиры, документов, мнения родителей,
школы, разговоров, будущего. Страх был рядом и сейчас. Он стоял за плечом, холодный,
настойчивый, шептал: ты не готова, у тебя ребёнок, ты не знаешь, что будет завтра.
Но рядом с ним впервые стояло другое чувство.
Достоинство.
Непривычное.
Слабое ещё.
Но живое.
— Возможно, — сказала Арина. — Но если я промолчу сегодня, я пожалею точно.
Кирилл смотрел на неё так, будто видел впервые.
Наверное, так и было.
Он никогда не знал эту Арину. Женщину, которая не кричит, не умоляет, не падает в
слёзы, не хватает его за руку. Женщину, которая стоит посреди гостиной в домашнем
платье, с убранными в небрежный пучок волосами, с усталостью под глазами и говорит:
уходи.
— Ты всё разрушишь, — сказал он.
— Нет. Я просто перестану делать вид, что оно целое.
Он резко развернулся и пошёл в спальню.
Арина осталась в гостиной.
Ей хотелось сесть.
Очень.
Колени вдруг стали слабыми, пальцы заледенели, дыхание сбилось. Но она стояла.
Слушала, как Кирилл открывает шкаф, выдвигает ящик, бросает вещи в спортивную сумку.
Звуки были обычные, бытовые. Вот это и страшно: конец семьи звучит как молния на
сумке.
Через несколько минут он вышел.
Уже в пальто.
С телефоном в руке.
Конечно.
— Я уеду, — сказал он. — Чтобы ты успокоилась.
— Не для меня. Для Миши.
— Не прикрывайся Мишей.
Арина вскинула глаза.
— Это ты сейчас серьёзно?
Он отвёл взгляд.
Снова.
— Завтра поговорим нормально.
— Завтра ты объяснишь мне правду.
— Я ничего не буду объяснять в таком тоне.
— Тогда не объясняй.
— Думаешь, без меня справишься?
Фраза была сказана почти тихо.
И в ней наконец прозвучал настоящий Кирилл. Не раскаявшийся. Не растерянный. Не
усталый. А тот, который был уверен: она никуда не денется, потому что слишком много
завязано на нём.
Деньги.
Дом.
Статус.
Привычка.
Страх.
Арина подошла к двери и открыла её.
— Начну проверять сегодня.
Он усмехнулся.
— Гордая стала?
— Нет. Просто поздно вспомнила.
— О чём?
— Что она у меня была.
Кирилл смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом вышел.
Дверь закрылась.
Не хлопнула.
Просто щёлкнул замок.