Как похитить ангела

Из кустов появилась четвёртая белка — крупнее остальных, с более тёмной шёрсткой и осторожным взглядом. За ней, смешно подпрыгивая и путаясь в траве, выкатились три крошечных бельчонка. Пушистые комочки с непропорционально большими хвостами и круглыми глазами-бусинками. Они ещё не научились толком прыгать, поэтому просто катились, как мохнатые шарики, и попискивали.

Я замерла. Рука с оставшимися семечками дрожала. Глаза наполнились влагой — не от грусти, нет. От чистейшей, концентрированной милоты, которая захлестнула меня с головой.

Мама-белка внимательно изучила меня. Потом перевела взгляд на своих детей. Потом снова на меня. И, видимо, решив, что я — безопасный крупный зверь, повела малышей прямо к моим ногам.

— У неё бельчата, — почти беззвучно, одними губами произнёс Эян. — Бельчата, блять. Я сейчас реально разревусь, Саймон. Я не шучу. У меня щиплет в глазах.

— Тш-ш-ш, — Саймон тоже перешёл на шёпот, но в голосе был трепет. — Не спугни.

Я медленно опустилась на колени прямо в траву. Джинсы тут же промокли от росы, но мне было плевать. Я протянула руку с семечками, и один бельчонок, самый храбрый, подкатился прямо к моим пальцам. Я положила семечку перед ним. Он схватил её и тут же уронил. Попытался снова. Снова уронил. Его братья и сёстры подтянулись ближе.

Хасан сидел под сосной и смотрел. Его лицо потеряло обычное жёсткое выражение. Он выглядел... растерянным. Будто впервые в жизни увидел что-то настоящее, невозможное.

Бельчата, осмелев, карабкались прямо на меня. Один застрял в складках свитера и возмущённо пищал, пока второй деловито обследовал рукав, а третий пытался забраться по джинсам вверх, но соскальзывал — лапки ещё слабые. Я протянула руки, подхватила его, поднесла к лицу. Он посмотрел на меня круглыми глазами и чихнул. Крошечный, мокрый чих.

И я не выдержала. По щекам потекли слёзы — беззвучные, светлые. Я смеялась и плакала одновременно, уткнувшись носом в пушистую макушку бельчонка.

Эян отвернулся — плечи дрожали. Кажется, он всё-таки разревелся. Саймон деликатно делал вид, что не замечает. У него у самого глаза подозрительно блестели.

Хасан просто сидел неподвижно. Смотрел на меня — на коленях в траве, с бельчатами, со слезами на щеках, в свитере Эяна, под лучами солнца. Его руки были сжаты в кулаки. Не от злости. От чего-то другого.

Мама-белка тем временем пересчитала потомство, забралась мне на колено и требовательно тронула лапкой мою руку — мол, семечки ещё есть? Я протянула ей последние. Она взяла, кивнула — ей-богу, кивнула! — и увела семейство обратно в орешник.

Бельчата уходили нехотя. Один всё время оглядывался. Я махала им вслед, всё ещё улыбаясь сквозь слёзы.

Последний, тот самый храбрый, ещё раз оглянулся на меня, прежде чем нырнуть в заросли. Мама-белка увела их всё дальше, и вскоре только покачивающиеся ветки напоминали о том, что здесь только что было маленькое чудо.

Я осталась на коленях в траве. Ладони пустые, но всё ещё тёплые от беличьих лапок. Джинсы мокрые от росы, в зеленоватых разводах от травы, волосы растрёпаны. На лице — улыбка вперемешку со слезами.

Тишина.

А потом сзади раздались шаги. Медленные, осторожные. Кто-то опустился на корточки рядом со мной.

Хасан.

Он протянул мне что-то. Носовой платок. Белый, чистый, слегка помятый — видно, что из кармана. Его лицо ничего не выражало, но рука чуть дрожала.

— Держи, — сказал он тихо, хрипло. — У тебя... на лице.

Он не уточнил, что именно. Слёзы? Улыбка? Беличий след? Да какая разница. Я взяла платок. Его пальцы на секунду коснулись моих. Он отдёрнул руку, будто от ожога, но не ушёл. Так и сидел рядом со мной на корточках посреди поляны.

Эян стоял поодаль, вытирая глаза рукавом. Саймон приблизился медленно, держась за Хасаном, будто давая нам пространство.

— Кажется, белки только что сделали то, что не удалось никому из нас за целые сутки, — мягко сказал Саймон. — И я даже не знаю, что именно.

— Они заставили её плакать! От счастья! — Эян всхлипывал, но пытался шутить. — Я тоже хочу плакать от счастья! Где моя белка? Где мой бельчонок? Я требую бельчонка!

Хасан всё ещё смотрел на меня. Его глаза — тёмные, глубокие, и в них сейчас было что-то совсем новое. Не вожделение. Не злость. Не растерянность. Что-то другое. Что-то, чему он сам пока не знал названия.

Я промокнула слёзы платком Хасана. От него пахло табаком и чем-то древесным — как и от него самого. Я подняла глаза и встретила его взгляд. Он не отвёл глаз, как обычно. Смотрел прямо. Изучал. Искал что-то в моём лице.

— Ты... в порядке? — спросил он медленно, запинаясь, будто каждое слово давалось с трудом.

Простой вопрос. Но для него это явно было что-то новое. Он не привык спрашивать. Он привык брать, требовать, угрожать. А тут — сидит на корточках перед странной молчаливой девушкой и спрашивает, в порядке ли она.

Саймон и Эян замерли поодаль. Эян, кажется, даже дышать перестал.

Я кивнула. И протянула ему платок обратно. Он посмотрел на платок, потом на меня.

— Оставь, — он покачал головой. — Тебе нужнее. У тебя ещё могут быть... белки.

Он сказал это абсолютно серьёзно. Будто белки — это такое же стихийное бедствие, как дождь или снег. Будто в любой момент из леса может выскочить ещё одна стая и потребовать семечек.

Эян не выдержал первым. Он подошёл, плюхнулся в траву рядом со мной, скрестил ноги по-турецки. Его лицо всё ещё было красным от слёз, но он улыбался.

— Знаешь, ангел, я тут подумал. Мы тебя похитили, да. Но по-моему, это ты нас похитила. Мы за тобой ходим, кормим тебя, ищем белок, отдаём свитера, платки... по-моему, это мы теперь твои заложники.

Саймон присоединился, сел прямо на траву рядом с Эяном.

— Если это так, то это самое странное похищение в истории. И самое приятное. Для нас, во всяком случае. Не знаю, как тебе.

Они все смотрели на меня. Трое мужчин, которые ещё вчера были моими похитителями. Теперь они сидели вокруг меня на лесной поляне, среди солнечных пятен и птичьих трелей, и смотрели с чем-то похожим на надежду. Ждали моей реакции.

Я рассмеялась. Звонко, громко, заливисто. Ну а что они хотели? Сами виноваты.

Смех разнёсся по поляне, отразился от ручья, взлетел к верхушкам сосен. Птицы на секунду замолчали — будто прислушались. А потом продолжили петь, уже громче, как будто подпевая.

Эян замер. Его рот приоткрылся. Он смотрел на меня так, будто я только что на его глазах превратилась из ангела в кого-то ещё более невероятного. Хотя куда невероятнее?