Страница 135 из 178
Бьен повернулась к нему, мгновенно догадавшись, о чём он говорит.
— Страстность сродни болезни — пламя в крови́ исчезнет, если упустишь миг. Дрожь без озноба — сладко; с сердцем играя в прятки, к коже шелками льни. Шрамы любви — укусы. Крепнут ночами узы. Я возвращаюсь в храм. Дух мой слабеет с плотью, кровь закипит в охоте, — тело своё отдам… — продекламировала она.
Аксиомант воззрился на неё с новым интересом.
— Вам знакомы стихи Грана Куоррэ?
— Как и вам, очевидно, — парировала Бьен. — Опережая ваш следующий вопрос, скажу: все мои познания в озвученной области лишь теоретические.
Он усмехнулся уголком рта и задумчиво проговорил:
— Вы наизусть читаете скандальные стихи и при этом рьяно отстаиваете свою теоретическую осведомлённость в вопросах страсти, ситуайена Грандин. Порою всё, что нам остаётся, — только теория… Некоторые, занимаясь практикой, не добиваются ровным счётом ничего.
— На что вы намекаете? — с подозрением уточнила Бьен.
— Так, мысли вслух.
Не совсем
Правда
… но и не обман. Впрочем, Бьен и без того поняла, что Густав имел в виду: любовные союзы, порождённые страстью, не всегда складываются крепко и счастливо.
— Вам не жаль белое полотенце? — сменила она тему.
— Почему мне должно быть его жаль? — удивился Круадевер.
Как это по-мужски. Или по-аксиомантски.
— Потому что вода и мыло не до конца смывают макияж. На полотенце останутся следы туши, а отстирать её очень непросто.
— Это не проблема. Вам ещё что-нибудь нужно, ситуайена Грандин?
Бьен показалось, что он испытывает неловкость.
— Ничего, благодарю, — веритарчесса демонстративно открыла кран и подставила руки под струю воды.
— Чай почти готов, — сообщил Круадевер и снова удалился.
Бьен тщательно умылась, оставила (как и было предсказано) большую часть туши на злосчастном полотенце и тоже прошла на кухню.
— Великая
Правда
! — охнула девушка, вцепившись в косяк.
На кухонном столе стоял медный таз с чёрной колыхающейся субстанцией, в которой угадывались обугленные клочки ткани и потемневшие кристаллы соли. Запаха уже не было, зато на поверхности жижи надувались и с омерзительными звуками лопались пузыри. При некоторой доле воображения легко было представить, что эта гадость пытается сбежать.
— Концентрированное колдовство, — сказал Густав. Он как раз снимал чайник с плиты. — Соль помогла вытравить куирпов из колдовского вещества, но всё-таки придётся остальное отвезти в Сантуар для исследования. Чего там только не намешано…
— Брр. Поверю вам на слово, — Бьен, подбирая полы халата, обошла стол. — Мы будем чаёвничать здесь?
— Я намеревался накрыть в гостиной. Но если хотите…
— Нет-нет! В гостиной в самый раз.
Немного позднее, прокручивая в голове это краткое чаепитие с Густавом, Бьен поражалась тому, как легко и непринуждённо себя чувствовала, будучи наедине с мужчиной в его квартире, облачённая в его собственный халат на одно только нижнее бельё. Даже позволила себе забраться в кресло с ногами! Разумеется, предварительно со всей возможной тщательностью подоткнув полы халата.
И разговор в кои-то веки шёл не о колдунах и колдунских делах, не о Сантуаре и чертях, и не о свадьбе и скандальных литературных произведениях, а на отвлечённые темы. Например, о чае — Густав заварил его чересчур крепко, на вкус Бьен, но она решила этот вопрос, бросив в свою чашку два кубика сахара. Затем началось обсуждение печенья, байки школьных времён, детские воспоминания… Пару раз, забывшись, Бьен рассказывала о происшествиях с участием Мелиссы: как они вчетвером с Орестом и Рэмом играли в парке в прятки и как пытались вырастить из косточки апельсиновое дерево (к всеобщему разочарованию, ничего не получилось). Густав внимательно выслушал и в ответ поведал красочную историю о том, как он в восьмилетнем возрасте с двоюродным братом полез через забор в чей-то сад, сорвался и повис, зацепившись курткой за торчащий гвоздь.
— Зато не штанами, — прокомментировал Круадевер и закончил повествование тем, что для освобождения применил колдовство, но оно сработало как-то не так, и куртка (вместе со своим хозяином) взлетела на три метра.
— Вы упали и разбились?! — ужаснулась Бьен.
— Как вы можете видеть, я жив-здоров. Я повис на ветке старой яблони и повторно колдовать не рискнул. Меня оттуда снял отец. Как вы можете догадаться, присловье про яблоко и яблоню в нашей семье не сходит с уст. Кстати, о яблоках… У вашей матушки есть какой-то секрет в яблочных пирогах?
— Наверное, есть, — Бьен невольно улыбнулась. — Но на то он и секрет, что известен только ей.
«Наедине» ближе к концу беседы перестало быть таковым — к чаепитию присоединился Понтик. Густав, спросив мнение Бьен (она ничуть не возражала), посадил ёжика на столик и налил ему чаю в блюдечко. Впрочем, печенье и кубики сахара Понтика интересовали гораздо больше, чем кипяток с заваркой, и обсуждение яблочных пирогов сопровождалось громким хрустом.
К времени, когда чай был допит, серый воскресный рассвет пробился сквозь остатки субботних туч.
— Как вы себя чувствуете? — осведомился Густав.
— Намного лучше, — прислушавшись к себе,
Правдиво
признала Бьен. — Благодарю.
— Прекрасно. Но вам по-прежнему нужен отдых и настоящий плотный завтрак. Как только вы переоденетесь, я провожу вас до вашей квартиры, — на последнем слове просветитель подавил зевок, прикрывая рот ладонью.
Бьен внимательно посмотрела на него, и её поразила внезапная догадка.
— Вы, что же, не спали всю ночь?..
— Не беспокойтесь обо мне, ситуайена Грандин. Вам пришлось гораздо тяжелее, — Густав виновато улыбнулся. — Вы так неожиданно уснули здесь, на диване, и я опасался, что Остуда вернётся…
— А сами-то не боитесь свалиться от переутомления?
— Боюсь. Но хотелось бы быть уверенным, что хотя бы один из нас идёт на поправку.
Когда Бьен, сменив халат на свой бальный наряд, вышла в прихожую, то обнаружила, что аксиомант надел верхнюю одежду, ботинки и шляпу и прихватил трость, — как будто планировал от кого-то отбиваться (не исключено, что от сплетниц).
— Разве вы не собираетесь отдыхать? — уточнила Бьен, кутаясь в накидку.
— Сначала обновлю Печати
Правды
. Затем отдохну, после отдыха отвезу то, что осталось от чертей, в Сантуар, и загляну к вам в гости, часам к пяти. Если вы не против, — поспешно добавил Густав, открывая дверь.
— Я не против, —
Правдиво