Страница 136 из 178
сказала ему Бьен, набросила капюшон (просто на всякий случай) и вышла на лестничную площадку.
Пришлось выждать с минуту, пока Густав запрёт свою квартиру.
Отвод глаз — простой фокус, практически не требующий сил, но даже его Круадевер не позволил Бьен сотворить.
— Не стоит дразнить
Правду
по мелочам, — объявил он и сам всё сделал.
Бьен, признаться, сомневалась, что вообще необходимо отводить глаза кому-либо в шесть утра в воскресенье. Хотя если вспомнить полуночные бдения мадам Салвин… но то ночью, а то рано утром…
Пожалуй, всё-таки не стоит мешать великодушным порывам ситуайена просветителя.
Первым спустившись на второй этаж, Густав ещё раз применил аксиомантию — открыл дверь квартиры Грандинов, запертую изнутри (чтобы Бьен не пришлось стучаться или проходить сквозь створку).
Веритарчесса замешкалась на пороге, не зная, что сказать. Густав поклонился ей и отправился наверх.
Они не произнесли ни слова, — и всё же пожелали друг другу скорой встречи.
Закрыв дверь, Бьен осознала, как учащённо бьётся сердце, почти причиняя боль.
Как странно. Это и есть расставание влюблённых?
Всё произошедшее за ночь осталось за закрытыми дверями, и не было ничего такого, что могло бы вот так сразу нарушить душевный покой.
Ничего не произошло, потому что Густав не допустил. Бьен была полностью в его власти, а он… он… не сделал ни единого намёка на то, что описывалось в «Безвинных в нектарнике» (недо-поцелуй не в счёт).
«Возможно, ты не вызвала у него желания что-либо делать?» — мелькнула коварная возмутительная мыслишка, и Бьен чуть не рассмеялась над собственным секундным раздражением.
Позволь Круадевер себе лишнее — был бы охальник, а раз не позволил — значит, все его комплименты об её привлекательности не более чем пустые слова. Как ни поверни, Густав оказывался виноват, — а всё потому, что мужчина!
В квартире Грандинов, как и почти во всём Иннакарте, царила грузная сонная тишина. Собственное дыхание казалось оглушительным.
Бьен, стараясь как можно меньше шуршать платьем, разулась, взяла туфли в руки и на цыпочках прокралась в свою комнату.
Медея уже не спала, — если вообще ложилась. Одетая в своё домашнее платье, она сидела на заправленной кровати и расчёсывала кудри, отчего они распушились вокруг лица чёрной тучей; парик лежал на столике. От макияжа хлосса избавилась. Её улыбка показалась Бьен хищной и даже зловещей.
— Ну, как всё прошло? Что у вас было? — с нетерпеливым предвкушением спросила Озорница Мэдди.
— Ничего у нас не было! — воскликнула Бьен, заливаясь жарким румянцем.
Медея недоверчиво усмехнулась, но усмешка почти сразу сбежала с её лица, сменившись разочарованием. Ведь Бьен сказала
Правду
.
— Ну-ка, рассказывай всё по порядку, — велела хлосса.
Подобными соображениями и переживаниями Бьен не привыкла делиться, но вдруг поняла, что ей хочется кому-то рассказать. Несколько дней назад она бы поговорила с Мелиссой, но сейчас… Общество никогда не посмело бы сравнивать Медею и Мелиссу в пользу первой, ведь вторая из кожи вон лезла, чтобы соответствовать требованиям (или же замаскироваться). И как замечательно, что Бьен не была в него вхожа.
Выслушав сбивчивый рассказ Бьен, Медея возмущённо воскликнула:
— То есть, он с тобой по
Правде
обнимался, нежничал, тебя раздел — и ничего?! Его там, на балу, никто по голове не бил?
— Вроде бы нет, — Бьен с облегчением выпуталась из платья и накинула уже свой родной халат.
Облегчение она испытывала ещё и потому, что Густав
Вправду
не поддался соблазну. Если бы поддался, они оба получили бы удовольствие (в этом начитанная Бьен была уверена), но как потом пришлось бы себя держать?..
— И даже поцеловал не по-настоящему, — похоже, Медея восприняла это как личное оскорбление. — А ещё Правдотворец! Хм… Может, он девственник, начитавшийся запрещённых стихов?
— Тогда зачем бы ему упоминать о раздевании женщин?
— Кто же их знает, этих просветителей, чем они там в Сантуаре занимаются! — заявила Медея с видом того самого (сантуарского) знатока — мол, вслух изъясняться не стану, всё и так очевидно. — Насколько я понимаю, он сказал
Правду
, иначе ты бы сразу поймала его на бахвальстве.
— И всё же он — ситуайен из Общества.
— Ты хочешь сказать, что быть вхожим в Общество — синоним врождённого благородства? Три ха-ха, дорогуша! Это же сборище самых прожжённых наглецов и гадюк! К счастью, твой аксиомант ещё не настолько погряз в этой трясине.
Бьен хотела поправить — «не мой, а свой собственный», но что-то удержало её.
Быть может, сама
Правда
.
— Он туда и не стремится, — пробормотала веритарчесса, выворачивая сумочку над туалетным столиком — Густав сложил в неё все шпильки, добросовестно выбранные из причёски Бьен.
— Тем лучше для него… для вас обоих. «Высокое» Общество хорошо только для акул и напыщенных себялюбцев.
— А Круги?
— А Круги хороши для акул, не желающих плавать в Обществе, — Медея усмехнулась, оценив получившуюся игру слов.
Бьен тоже не удержалась от улыбки, села за туалетный столик, бросила взгляд в зеркало и спохватилась:
— Ох, чёрт!
— Что такое?
— Я совсем про него забыла, — Бьен с величайшей осторожностью сняла с шеи ожерелье и положила на столик. — Его одолжила мне мадам Круадевер.
— О-ля-ля! — Медея цокнула языком. — Он представил тебя своей матери? Серьёзный шаг!
— Вообще-то не представил, — подумав, сказала Бьен и принялась вынимать из ушей серьги. — Но догадаться о том, кто эта дама, было нетрудно.
— И она, не будучи с тобой знакома, одолжила тебе украшение. Что-то ситуайен просветитель ей о тебе рассказал, чтобы за глаза вызвать настолько доверительное отношение, — Медея подошла к столику и коснулась ожерелья кончиками пальцев. — Простая, но отнюдь не дешёвая вещь. А тебе известна старинная трактовка ожерелья такой формы?
— Нет.
Медея выдержала эффектную паузу.
— Женщина, которая носит чокер, показывает, что она… скажем так, что её сердце несвободно. Учитывая, что украшение тебе одолжила мадам Круадевер…
И с подачи Густава, подумала Бьен, вспомнив слова его матери. Знал ли он об этой маленькой детали или же ориентировался на цветовую гамму наряда?
— Несвободно, — повторила веритарчесса.