Страница 62 из 69
Такой же страшный голод впоследствии испытали в 1612 году поляки, оказавшиеся в осажденном русским ополчением Кремле. Голод этот привел к нарушению абсолютно всех социальных норм и табу. Вот жуткое описание, в котором мрачный ужас переплетается с кровавым фарсом, оставленное полковником Иосифом Будило: «Ни в каких летописях, ни в каких историях нет известий, чтобы кто-либо, сидящий в осаде, терпел такой голод, чтобы был где-либо такой голод, потому что когда настал этот голод и когда не стало трав, корней, мышей, собак, кошек, падали, то осажденные съели пленных, съели умершие тела, вырывая их из земли; пехота сама себя съела и ела других, ловя людей. Пехотный поручик Трусковский съел двоих своих сыновей; один гайдук тоже съел своего сына, другой съел свою мать; один товарищ съел своего слугу; словом, отец сына, сын отца не щадил; господин не был уверен в слуге, слуга в господине; кто кого мог, кто был здоровее другого, тот того и ел. Об умершем родственнике или товарище, если кто другой съедал такового, судились, как о наследстве и доказывали, что его съесть следовало ближайшему родственнику, а не кому другому. Такое судное дело случилось в взводе г. Леницкого, у которого гайдуки съели умершего гайдука их взвода. Родственник покойника — гайдук из другого десятка жаловался на это перед ротмистром и доказывал, что он имел больше права съесть его, как родственник; а те возражали, что они имели на это ближайшее право, потому что он был с ними в одном ряду, строю и десятке. Ротмистр... не знал, какой сделать приговор и, опасаясь, как бы недовольная сторона не съела самого судью, бежал с судейского места. Иной пожирал землю под собою, грыз свои руки, ноги, свое тело и что всего хуже, — желал умереть поскорее и не мог, — грыз камень или кирпич, умоляя Бога превратить в хлеб, но не мог откусить».
При Годунове голод затронул, разумеется, не только столицу. Ганзейский посланник Иоганн Брамбах описал сельскую местность, через которую проезжал в 1603 году: «Здесь мы должны упомянуть с сердечным прискорбием, что как в самой Москве, так и по всем местам, где нам пришлось проезжать, царили сильнейшая, неслыханная дороговизна, голод и кручина, так что население целых деревень оказывалось вымершим с голоду в такой мере, что даже в Москве трупы погибших голодною смертью вывозили на 6, 8 и более возах ежедневно. И во время пути, мы не раз видали, как бедные люди по деревням собирали барашки орешника или соскабливали с сосен кору, заменяя себе этим хлеб, так что в иных местах, вследствие обдирания коры погибли целые сосновые леса. Иногда же эти несчастные люди пекли себе хлеб из соломы и молотого сена. Но хлеб указанных трех видов скорее походил, с позволения сказать, на черный кал или грязь, и в нем не было ни вкуса, ни смака, ни силы, так что те, кто его ел, особенно если удавалось опять попробовать хорошего хлеба, неизбежно умирали».
Свидетельств слишком много, чтобы списать все на преувеличения. Вот еще одно описание страшного голода, данное на это раз французским путешественником де Ту: «Тогда находили матерей, готовых сожрать своих малюток, и с трудом удерживали их от такого злодейства. Мясом сыновей, убитых голодом, питались родители везде, безнаказанно, после того, как они переели всех кошек, крыс и других нечистых животных. Голод разорвал все узы любви, погасил все чувства природы и благопристойности. За меру пшеницы, стоившую не более 12 су, платили 19 талеров. Но уже не хлеб, мясо человеческое лежало на рынках; туда свозили трупы кто только мог: родные продавали родных, отцы и матери сыновей и дочерей, мужья своих жен».
Впрочем, не стоит думать, что страдания обрушились только на Россию. Соседняя с ней Ливония испытывала не меньшие страдания. «По всей Лифляндии, — пишет Брамбах, — в особенности же в округе Динабургском, свирепствовали такая дороговизна и неслыханная голодовка, что несчастные люди собирали всякую падаль на полях, снимали с виселицы трупы повешенных и вырывали из могил покойников, употребляя все это в пищу. Попущением Божьим дошло даже до того, что родители собственных детей, дети — родителей, мужья и жены взаимно убивали и друг друга съедали».
Как о вполне обыденной истории Маржерет пересказывает следующий случай: «Я был также свидетелем, как четыре жившие по соседству женщины, оставленные мужьями, сговорились, что одна пойдет на рынок купить телегу дров; сделав это, пообещает крестьянину заплатить у себя дома; но когда, разгрузив дрова, он вошел в горницу, чтобы получить плату, то был удавлен этими женщинами и положен туда, где на холоде мог сохраняться, дожидаясь, пока его лошадь будет ими съедена в первую очередь; когда же это открылось, признались в содеянном и в том, что тело этого крестьянина было третьим».
Царь Борис Годунов, судя по всему, предпринимал отчаянные усилия по нормализации ситуации. Активно раздавал припасы из царских закромов, пытался поставить под контроль хлебных спекулянтов. Но в иностранных свидетельствах есть и негативные моменты. Так, Бер отмечал, что Годунов запретил торговать хлебом немецким купцам, которые прибыли с этой целью в Нарву, якобы «думая, что для него было бы стыдно, если бы в России, обильной своим хлебом, продавался чужестранный».
Придворные празднества и пиршества, на которых присутствовали иноземные послы, по-прежнему поражали своей пышностью и обильностью, что создавало резкий контраст с тем, что происходило в остальной России. Борис всячески старался скрыть от иностранцев испытываемые страной проблемы. Бер пишет: «Угощали посла с роскошью удивительною... Ни один царский подданный не смел, под опасением телесного наказания, рассказывать кому-либо из посольской свиты о великой нужде народной: надобно было говорить, что все дешево, всего в изобилии».
Именно за такую гордыню, по мнению многих, Бог обрушил на царство Бориса еще большие бедствия, добавив к голоду войну. Любопытно, что в качестве одного из симптомов кары Божьей называли и такой признак: «Мясо же, употребляемое в пищу, не имело вкуса, сколько его ни приправляли».
Впрочем, все в мире относительно. Из блестящего XVIII столетия царские трапезы XVI–XVII веков казались довольно скромными. Некоторые даже готовы были увидеть в этом очередной признак отсталости России и благословлять Петра I, приобщившего русских к европейским застольным традициям. Но довольно рано нашлись и такие, кто видел в допетровской старине идеал простоты и воздержанности, причем старый порядок имел преимущество во всех сферах жизни, включая кулинарную.