Страница 61 из 69
Порой иностранцы, будучи знакомыми с трудами других путешественников, вступали с ними в заочный спор. Так, Олеарий пытается опровергнуть мнение о недостатке в России фруктов: «В некоторых местах, особенно в Москве, имеются и великолепные садовые растения, вроде яблок, груш, вишен, слив и смородины. Положение, следовательно, здесь совершенно иное, чем то, что изображают Герберштейн, Гвагнин (то есть Гваньини) и другие писатели, утверждающие, будто в России, вследствие сильного холода, совершенно не находится плодов и вкусных яблок. Между другими сортами яблок у них имеется и такой, в котором мякоть так нежна и бела, что если держать ее против солнца, то можно видеть зернышки. Однако хотя они прелестны видом и вкусом, тем не менее ввиду чрезмерной влажности, они не могут быть сохраняемы так долго, как в Германии».
Впрочем, далеко не все иностранцы оказывались в восторге от наливных яблочек. Вот какую характеристику им дал Стрюйс: «Родится также множество плодов и между прочим один сорт яблок, столь прозрачных, что, не снимая кожицы и не разрезывая, видишь ясно семечки. Они приторны, безвкусны, как большая часть (здешних) плодов; да к тому же водянисты». Стрюйсу не понравился и русский ржаной хлеб, который, по его мнению, способен переварить только русский желудок.
Довольно своеобразно в описании голландца выглядят и русские супы: «Некоторыми кушаньями, употребляемыми боярами, нельзя вполне насытиться, так как у них нет супу: вместо него подают кипяченую воду с двумя или тремя грудками соли. Я видел, что подавали за хорошими обедами отвар только из рыбы с несколькими головками чесноку».
В то же время, по мнению Олеария, русские повара обладают немалыми талантами, особенно в плане приготовления постных блюд. «Они умеют из рыбы, печенья и овощей приготовлять многие разнообразные кушанья, так что ради них можно забыть мясо. Например, однажды нам... в посту было подано 40 подобных блюд, пожалованных царем. Между прочим, у них имеется особый вид печенья, вроде паштета или скорее пфанкухена, называемый ими «пирогом»; эти пироги величиною с клин масла, но несколько более продолговаты. Они дают им начинку из мелко изрубленной рыбы или мяса и луку и пекут их в коровьем, а в посту в растительном масле, вкус их не без приятности. Этим кушаньем у них каждый угощает своего гостя, если он имеет в виду хорошо его принять».
При этом Олеарий считает, что знаменитое хлебосольство, по крайней мере со стороны людей, находящихся у власти, часто объясняется вполне корыстными мотивами. Предполагалось, что каждый приглашенный на пир обязан принести соответствующий подарок — такой, чтобы хозяин не чувствовал себя внакладе.
Особо отмечали иностранцы умение русских в приготовлении квашеной капусты. В дневнике поляка Самуила Маскевича, который он вел во времена Смуты, рассказывается: «Деревня эта называлась Роднею. Крестьяне, жившие в ней, вместо всякой повинности, обязаны были ставить в царскую кухню капусту; у каждого мы нашли по 2 и по 3 кадки; она так бела и вкусна, что подобной редко найдешь у нас, или в другом месте. В особенности понравилась нам кочанная, квашенная с анисом и кишницом; мы не могли досыта наесться ей». Рейтенфельс же замечал: «Из всех отраслей поваренного искусства русские действительно хорошо владеют одним, именно: готовить холодные кушанья».
При этом едва ли не все говорят об отсутствии на столах московитов пряностей. Михалон Литвин пишет в дневнике: «Они [москвитяне] до такой степени не признают пряностей, что и за пасхальными трапезами довольствуются такими приправами: серой солью, горчицей, чесноком, луком и плодами своей земли не только простолюдины, но даже и высшая знать, и верховный вождь их. На пиршественном столе князя среди золотых сосудов и местных яств [бывает] все же немного перца, однако его подают сырым отдельно в чашах, но никто к нему не прикасается».
Поссевино, отметив, что до подачи блюд русские ставят на стол каравай хлеба, солонку, перечницу и емкость с уксусом, почему-то сделал вывод, что «этими предметами московиты из-за суеверия убирают свои столы».
С точки зрения иноземцев, русские почти не ели такие распространенные в Европе молочные продукты, как сыр и масло. Иржи Давид пишет: «Сыра и свежего масла русские употребляют мало, й потому здесь этого мало и изготовляют, а больше пьют молоко и какую-то из него закваску». Не понятно, что это за закваска. Простокваша или сыворотка?
У англичан русские молочные продукты также не вызывали восторга. Читаем в «Описании Московии» 1663–1664 годов: «Что же касается масла и сыра, то они как то, так и другое плохо приготовляют; иностранцы, едва их могут есть».
Уже в XVII веке как специфически русское блюдо воспринималась рыбья икра, хотя манера ее употребления в России показалась бы нашим современникам довольно своеобразной. В том же «Описании Московии»: «Из яиц осетра, которого ловят в Волге, приготовляют великолепное кушанье, называемое ими икрою, а итальянцами, которые его очень любят, cavayar. Эту икру приводят они в твердое состояние и, приготовив ее с солью в течение 10 или 12 дней, едят ее с салатом, перцем, луком, маслом и уксусом».
Голод, обрушившийся на русские земли в 1602 году, произвел большое впечатление на гостей из Европы. Нельзя сказать, что голод был чем-то непривычным для людей того времени. Поэтому чрезвычайно эмоциональные оценки современников говорят о том, что даже по меркам XVII столетия это было потрясающее бедствие.
Мартин Бер сравнивал голод в России со страданиями, обрушившимися на Иерусалим во время осады города римлянами. Конечно же, самым страшным признаком, показывавшим, что люди дошли до крайности, было массовое людоедство.
Бер рассказывает: «Свидетельствуюсь истиною и Богом, что в Москве я видел собственными глазами людей, которые, валяясь на улицах, летом щипали траву, подобно скотине, а зимою ели сено; у мертвых находили во рту вместе с навозом, человеческий кал. Везде отцы и матери душили, резали и варили своих детей, дети своих родителей, хозяева гостей; мясо человеческое, мелко изрубленное, продавалось на рынках за говяжье, в пирогах; путешественники страшились останавливаться в гостиницах». Приводимая им же цифра умерших от голода, 500 тысяч в одной только Москве, скорее всего, значительно преувеличена, но опять же дает представление о том, насколько масштабным казалось бедствие.