Страница 59 из 69
Петрей описывает рыбный рынок в Москве: «А что касается рыбы, русские оставляют ее про себя, солят ее в кадках с небольшим количеством соли и воды и дают ей испортиться. Когда она станет пахнуть, они считают ее тогда самою лучшею и едят. Проходя мимо торга, где продается эта рыба, стоящая в бочках, непривычный, пожалуй, задохнется от вони. Когда же придут покупать туда русские, они возьмут сперва рыбу из бочки в руку и нюхают, достаточно ли она пахнет, и если недостаточно, бросают ее опять в бочку с такими словами: «Эта рыба не хороша или не крепка, потому что от нее нет запаха», — в том мнении, что запах — какой-то признак здоровья в рыбе».
Не знают в Московии, как пишет Мейерберг, и о том, что такое десерт. Ведь к концу обеда желудки у всех так набиты пищей, что никакое наслаждение вкусом уже невозможно. Отсутствие десерта отмечается и в дневнике Марины Мнишек — жены Лжедмитрия! Но при этом говорится, что по окончании обеда царь раздавал из своих рук маслины стольникам, обслуживающим гостей. С другой стороны, довольно подробное описание блюд, подававшихся за десертом, оставил датский посланник Юхан Спарвенфельд, бывший в России в 1678 году. Главное, что ему запомнилось, — это разнообразные виды пастилы. «На стол подали свернутое вишневое пюре шириной в один локоть и толщиной в мизинец, коричневое, накрученное на палочку, вкусное, но полное песка. Подали 8-угольное (блюдо) похожее на сыр высотой полторы четверти, полное отвара и украшенное гербом царя с орлом с распростертыми крыльями и т. д. Оно состояло из густого яблочного пюре слегка твердого, желтого и вкусного».
О пастиле пишет и Олеарий: «30 сентября воевода велел подарить послам несколько русских сластей: это были большие толстые пряники, а также сухое варенье из смородины и других ягод, спрессованное частью в форме большого богемского сыра, частью в виде широких свернутых кусков, похожих на фунтовую или подошвенную кожу у нас. Подобного рода свертки присылались нам и в Москве великим князем и другими господами; они кисловатого, довольно приятного вкуса и употребляются у них больше в кушаньях».
Даже обед с царского стола, который был доставлен под руководством стольника князя Алексея Буйносова-Ростовского, не удовлетворил взыскательный вкус Мейерберга. Описание его наполнено злой иронией: «Столовый прибор был незатейлив. На грубой скатерти поставили одну солонку, два сосуда с уксусом и маслом; на верхнем конце стола для знатнейшего собеседника положили единственную ложку с ножом и вилкой, но все это из чистого золота. Салфеток не положено было никаких. Сели за стол с неумытыми руками. Лепешки или ломти хлеба должны были исправлять должность тарелок, находившихся в изгнании. Поставец в беспорядке украшали стопы, братины и некоторого рода бокалы из позолоченного серебра».
Кстати, Рейтенфельс дает весьма любопытное объяснение простоте русского застолья. По его мнению, главная причина состоит в «великой праздности» русских женщин, из-за чего практически все хлопоты по домашнему хозяйству лежат на плечах мужчин, которые в гораздо меньшей степени подчиняются прихотям желудка, ну или просто не имеют времени из-за службы и более важных дел.
Даже посты, усердие русских в которых Мейерберг, как и большинство иноземцев, отмечает, он объясняет не благочестием, а желанием высших классов сэкономить на кормлении своих холопов, которым можно выделять большую часть года в виде пищи лишь хлеб и сушеную рыбу.
Еще более критичен к русским застольным обычаям Петр Петрей: «Когда придут в гости или дома устроят обед, закуску или попойку, они до того грязны и бесстыдны, что не только икают, кашляют, харкают и выводят разные ноты, но позволяют себе еще дела постыднее и грубее, которые природа велит исправлять в других местах: примутся друг за другом кое-что выпускать из себя и делают потеху из того, о чем и говорить-то невежливо для приличного слуха». Причем ведут себя подобным образом не только простолюдины, но и знать, и даже царь Иван Грозный: «Сам он с грубыми манерами; именно: опирается локтями на стол, и так как не употребляет никаких тарелок, то ест пищу, взяв ее руками; иногда по-лусъеденное опять кладет в чашку».
Петрей пишет, как и большинство иностранцев, о строгости соблюдения поста русскими, но добавляет, что многие встают ночью по два, три раза и наедаются мясом до боли в животе. Сложно сказать, насколько достоверен этот факт. Но если он не выдуман Петреем, то интерпретации возможны различные, вплоть до влияния мусульманских представлений о посте, по которым разрешается употреблять любую пищу после захода солнца.
Впрочем, это еще цветочки по сравнению с тем, как Петрей отзывался о жестокости русских. Судя по всему, перед нами человек, который вполне может претендовать на звание первого документально зафиксированного русофоба. «Их жестокость, гнусная жизнь, варварская и немилосердная природа достаточно известны многим, бывавшим в земле их, а особливо тем, которые приведены туда пленниками из чужих краев и должны были выдержать муки и истязания плена. Потому что русские днем и ночью думают и ломают голову, какими бы новыми способами мучить людей: вешать, или варить, или же жарить их? И ни один народ, ни турок, ни татарин, не сделают ничего страшнее и ужаснее».
Порой строгое соблюдение постов, которое сказывалось и на блюдах, присылаемых иностранным послам, приводило к их сильному разочарованию. Бернгард Танер, побывавший в России с польским посольством в 1678 году, пишет: «И так велено было, чтобы в полдень пришли повара с телегами и прочими потребностями; распоряжая все к торжеству, подали нам надежду, что мы (тогда был понедельник) будем употреблять мясную пищу. Но ожидание наше не исполнилось; ибо мы увидели до 200 блюд великопостного, почти сырого кушанья, приготовленного большею частию с конопляным маслом. Тут совершенно был обманут аппетит наш».
Послам даже пришлось попросить позволения пользоваться своим столом и употреблять мясную пищу. Что касается присланных посольству постных блюд, то они, по замечанию Таннера, были «приличные более людоедам». Не совсем понятно, при чем тут людоеды, если жалоба как раз на отсутствие мяса за столом, — видимо, эту чересчур эмоциональную оценку стоит списать на сильный голод.