Русь за трапезой

Взгляд извне

Иностранец за русской трапезой

Мы видели, каким могло быть отношение русских к чужеземной еде. Ну а как иностранцы смотрели на еду русскую?

Принято считать, что к XVI–XVII векам (большая часть иностранных записок о России относятся именно к этому периоду) западноевропейцы уже готовы были воспринимать отличия других народов, в том числе и в кулинарной сфере, с интересом и даже удовольствием. Объяснить это можно тем, что наиболее развитые европейские страны уже владели многочисленными колониями во всех частях света, а там, где не удавалось основать колонии, активно торговали. Благодаря этому почвы для пищевых предрассудков становилось все меньше.

В то же время не стоит думать, что свойственное всем людям настороженное отношение к чему-то необычному было полностью преодолено. Скорее, это чувство просто замаскировалось.

Мы практически не найдем у иностранцев критики еды и связанных с ней привычек только на основании того, что это пища русских. Правда, многие претензии, предъявляемые русским блюдам, даже современным россиянам зачастую покажутся надуманными и неоправданными.

Начнем с мнения, которое нельзя назвать полностью чужим. Во всяком случае, оно принадлежит православному христианину. Павел Алеппский в путевом дневнике пишет, что для непривычного человека распорядок жизни русского человека может показаться крайне вредным. Он приводит мнение многих путешественников, побывавших в Московии: «Сведущие люди нам говорили, что если кто желает сократить свою жизнь на пятнадцать лет, пусть едет в страну московитов и живет среди них, как подвижник, являя постоянное воздержание и пощение, занимаясь чтением молитв и вставая в полночь». Павел доходит даже до того, что, по крайней мере, русских монахов можно назвать святыми. Впрочем, и миряне мало от них отличаются, так как и те и другие едят всего лишь один раз в день.

Русские при этом и к гостям предъявляют высокие нравственные требования, причем готовы довольно строго следить за их поведением. По крайней мере, Павел говорит об этом так: «...Московиты ставят надсмотрщиков при архиереях и при монастырях и подсматривают за всеми, сюда приезжающими, нощно и денно, сквозь дверные щели, наблюдая, упражняются ли они непрестанно в смирении, молчании, посте и молитве, или же пьянствуют, забавляются игрой, шутят, насмехаются или бранятся».

Описывая царский пир, Павел отмечает, что стол соответствовал монастырскому уставу, за ним вовсе не подавалось мясо, хотя, по мнению главного гостя — антиохийского патриарха, мирянам оно в этот день не возбранялось. Удивило также наличие чтеца, который читал житие святого, чья память приходилась на этот день. При дворе других государей с таким сталкиваться не приходилось, и гостям все больше казалось, что они попали не в царские палаты, а в монастырь.

Русский царь своим праведным поведением удостоился крайне эмоционального восхваления, в котором его поведение ставится в пример всем остальным светским властителям. «О, благополучный царь! Что это ты совершил сегодня и совершаешь всегда? Монах ты или подвижник? Сказать ли, из уважения к патриархам ты не велел подавать за своим столом мясных блюд на этой неделе пред мясопустом? Что это совершил ты, чего не делают и в монастырях? Чтец читает из Патерика, певчие время от времени поют перед тобою. Бог всевышний да хранит твое царство и твои дни, да покорит под ноги твои врагов твоих за это смирение и прекрасное имя, которое ты приобрел в своей жизни! Какое сравнение с трапезой Василия и Матвея, кои не стоят быть твоими слугами, трапезой с барабанами, флейтами бубнами, рожками, песнями турок! Какое сравнение с их обычаем сидеть на переднем месте на высоких креслах, а патриарха сажать ниже, направо от себя! За правосудие и справедливость Бог даровал тебе царство и приумножил, ибо, куда бы ты ни пошел, победа идет перед тобою и твоими воинами». Как мы видим, во многом именно исходя из обычаев, связанных с приемом пищи, царь удостоился таких похвал.

Сложно сказать, насколько крайняя воздержанность русских соответствовала истине, не сильно ли ее преувеличили гости с Востока. С одной стороны, строгость в соблюдении постов отмечали многие иностранцы, мы с этим постоянно сталкиваемся. В то же время даже в монастырях с довольно строгим уставом во многие дни питались все-таки дважды. Впрочем, книга Павла была рассчитана, конечно, не на московитов, а на его собственных соотечественников. Вполне возможно, что он был не прочь преподать восточному духовенству нравственный урок, приведя в пример строгих нравом далеких братьев по вере.

Павел отмечает, что в России практически полностью отсутствуют постоялые дворы, где путешественники могли бы получить стол и ночлег. Останавливаться приходится в домах местных жителей. Конечно, для патриарха это не составляло проблемы, так как его посольство сопровождал специальный пристав, решавший все эти житейские проблемы.

Казалось бы, приезжих из теплых стран Россия вряд ли могла удивить фруктами, но это удалось сделать жителям Калуги. Павел с восторгом описывает преподнесенные патриарху местные яблоки и даже дыни! «В этом городе все: воеводы, вельможи и торговцы, дарили нашему владыке-патриарху удивительные дыни и блюда яблок; да будет благословен Творец за их красоту, величину, запах, цвет и вкус! С одной стороны, они румяны, с другой — белы, чисты, как снег, с тонкою кожицей, цветом и вкусом лучше яблок дамасских. Что касается дынь, то, как мы сказали, они чудесны и исключительно свойственны этой Калуге, ибо во всей стране московской нет подобных по величине и вкусу, как нам говорили».

Не написано только, каким образом выращивали такие вкусные дыни. Может быть, так, как это описал Герберштейн? «Дыни же они сажают с особой заботливостью и усердием: перемешанную с навозом землю насыпают в особого рода грядки, довольно высокие, и в них зарывают семена; таким способом их равно предохраняют от жары и от холода. Ведь если случится сильный зной, они устраивают в смешанном с землей навозе щели вроде отдушин, чтобы семя не сопрело от излишнего тепла; при сильном же холоде теплота навоза идет на пользу зарытым семенам».