Страница 40 из 69
Из многочисленных источников мы знаем, что обычай совместных пиршеств правителя с дружиной был распространен практически во всех раннесредневековых обществах. Образ князя, пирующего с соратниками, вызывает скорее языческие ассоциации. Но и эта трапеза также осмыслялась по-новому, становилась свидетельством христианских добродетелей. Вот знаменитый отрывок «Повести временных лет» про отношение Владимира к дружине: «И такое делал он для людей своих: велел он по всем дням недели на дворе своем в гриднице устраивать пир, чтобы приходить туда боярам, и гридям, и сотским, и десятским, и лучшим мужам — при князе и без князя. Бывало на обедах тех множество мяса — говядины и дичины, — было все в изобилии. Когда же, бывало, перепьются, то начнут роптать на князя, говоря: «Горе головам нашим: дал он нам есть деревянными ложками, а не серебряными». Услышав это, Владимир повелел исковать серебряные ложки, сказав так: «Серебром и золотом не найду себе дружины, а с дружиною добуду серебро и золото, как дед мой и отец мой с дружиною доискались золота и серебра».
Несмотря на христианский характер «Повести временных лет», княжеские пиршества в ней вполне одобряются.
Такое же трепетное отношение к своим воинам было характерно и для князя Мстислава: «Был же Мстислав могуч телом, красив лицом, с большими очами, храбр на ратях, милостив, любил дружину без меры, имения для нее не щадил, ни в питье, ни в пище ничего не запрещал ей».
Разнообразие снедей, которыми угощают дружину, подчеркивается в былине про Волха Всеславьевича.
А поил, кормил дружинушку хоробрую,
А все у него были ества переменные, —
Переменные ества сахарные.
Впрочем, по мнению доктора исторических наук И. Фроянова, авторитет князя проявляется не тогда, когда он приглашает кого-либо на пир, а, наоборот, когда та или иная земля, город организуют угощение правителя и его дружины.
Пиры связаны с древней функцией распределения урожая, осознания его как плода коллективных усилий общины. Соответственно князь играет роль жреца, распределяющего урожай и удачу. Философ и культуролог М. Бахтин полагал, что «еда в древнейшей системе образов была неразрывно связана с трудом. Она завершала труд и борьбу, была их венцом и победой. Труд торжествовал в еде. Трудовая встреча человека с миром, трудовая борьба с ним кончалась едою — поглощением отвоеванной у мира части его. Как последний победный этап труда еда часто замещает собою в системе образов весь трудовой процесс в его целом. В более древних системах образов вообще не могло быть резких границ между едою и трудом: это были две стороны одного и того же явления — борьбы человека с миром, кончавшейся победой человека. Нужно подчеркнуть, что и труд и еда были коллективными; в них равно участвовало все общество. Эта коллективная еда, как завершающий момент коллективного же трудового процесса, — не биологический животный акт, а событие социальное».
В целом любое пиршество — это победа, хотя бы и временная, человека и жизни над смертью. Неслучайно в фольклоре смерть никогда не может являться концом сюжета, таковым должна стать надгробная тризна, утверждающая жизненную силу коллектива.
Немало усилий церковь тратила на то, чтобы развеять убеждения людей в том, что голод и неурожай могут быть следствием вредоносного колдовства. Мы привыкли приписывать масштабную охоту на ведьм именно Средневековью. На самом деле хронологически большая часть сожжений в Европе относится к XVII веку, который в западной историографии Средневековьем уже не считается.
В самые же что ни на есть средневековые времена церковь была озабочена скорее тем, чтобы убедить людей в том, что Бог не только является источником всех благ, но и попускает бедствия за человеческие грехи или в качестве очистительного испытания. Во всяком случае, мысли о том, что люди по своей воле могут вызвать глобальные перемены в погоде и повлиять на урожай, считались совсем не христианскими.
В своем духовном наставлении Серапион Владимирский (XIII век) обвиняет свою паству в том, что она придерживается языческих верований и даже сожгла несколько человек, обвинив их в начавшемся в княжестве голоде. С точки зрения церкви эти люди, обвиненные в колдовстве, — невинные жертвы. Рассуждения Серапиона, надо признать, очень логичны: «Из книг каких иль писаний вы слышали, будто от колдовства на земле наступает голод или что колдовством хлеба умножаются? Если же верите в это, зачем тогда сжигаете их? Молитесь вы колдунам, и чтите их, и жертвы приносите им — пусть правят общиной, ниспустят дожди, тепло принесут, земле плодить повелят! Вот нынче три года хлеб не родится не только в Руси, но у католиков тоже — колдуны ль так устроили? Айе Бог ли правит своим твореньем, как хочет, нас за грехи казня? Обычай языческий взяли: кудесникам верите и сжигаете на огне неповинных людей. Где вы найдете в Писанье, что люди властны над урожаем иль голодом?»
Нам не известно, насколько проповедь Серапиона оказала воздействие на обитателей Владимирщины. Понятно, что вера в колдовство и порчу никуда не делась. С другой стороны, широкомасштабных преследований колдунов на Руси так и не случилось.