Страница 35 из 69
Место, которое человек занимал на пиру, определялось двумя факторами. Прежде всего это было связано с происхождением. В одной былине говорится: «По имечки тебе можно место дать, по отечеству пожаловать». Но изменение этого порядка возможно — оно в руках князя, который может изменить место человека в иерархии за его личные заслуги, как это и происходило с известнейшими русскими богатырями, которые не отличались высокородием.
Григорий Котошихин, чиновник Посольского приказа, сбежавший из России и перешедший на службу к шведскому королю, оставил нам одно из самых интересных описаний местничества, которое к середине XVII века оставалось еще в силе, несмотря на попытки царей активно с ним бороться. Если во время назначения воевод в походы с грехом пополам удавалось еще добиться выполнения царских указов «быть без мест», то вот за царским столом новая практика никак приживаться не хотела.
Занятие достойного места за царским столом не ниже определенной позиции и ни в коем случае не ниже того человека, чьи предки были ниже по статусу твоих предков, считалось настолько важным, что бояре готовы были нарушить все прочие правила приличия и едва л и не саму царскую волю. Многие, полагая, что их честь во время царского обеда может понести урон, сказывались больными, чтобы не ехать на царские угощенья. Впрочем, эти боярские хитрости были слишком очевидны самодержцам, и те приказывали болящим все равно являться на пиры. Дальше могли разыгрываться целые драмы, очень ярко описанные Котошихиным:
«А будет царь уведает, что... не хотя под которым человеком сидеть... поедет к себе домой; и таким велит быть и за столом сидеть, под кем доведется. И они садится не учнут, а учнут бить челом, что ему ниже того боярина, или окольничего, или думного человека, сидеть немочно, потому что он родом с ним ровен, или... на службе и за столом преж того род их с тем родом, под которым велят сидеть, не бывал: и такова царь велит посадить сильно; и он посадить себя не даст, и того боярина бесчестит и лает. А как его посадят сильно, и он под и ним не сидит же и выбивается из-за стола вон, и его не пущают и разговаривают, чтоб он царя не приводил на гнев и был послушен; и он кричит: «хотя де царь ему велит голову отсечь, а ему под тем не сидеть» и спустится под стол; и царь укажет его вывести вон и послать в тюрьму, или до указу к себе на очи пущать не велит. А после того за то ослушание отнимается у них честь, боярство, или окольничество и думное дворянство, и потом те люди... своей службы дослуживаются вновь».
Карьера, тюремное заключение и место за обеденным столом. В нашем понимании это вещи из разных весовых категорий, но в XVII веке дело обстояло совсем по-другому.
Котошихин также отмечает, что блюда для всех членов царской семьи готовятся разные и приносятся также порознь.
Разумеется, нормы застольного этикета формировались постепенно, на протяжении столетий. Так, Василий III вполне мог сидеть за одним обеденным столом не только со своими родственниками, но и с боярами. Но уже Иван Грозный и его наследники допускали за свой стол только сыновей. Исключение могло быть сделано разве что для царствующих особ, что случалось в те времена крайне редко. Например, в 1602 разделить царскую трапезу за одним столом было позволено герцогу Голштинскому.
Важным оказывался не только стол, но и с какой его стороны размешались приглашенные. Более почетным считалось размещение «в лавке», то есть у стены и лицом к залу. Что характерно, в былинах богатыри очень часто скромно занимают место за дальним концом стола. Впрочем, мотивом такого поведения могло быть как раз и стремление к публичному восхвалению, когда хозяин при всех предлагал пересесть на место, более соответствующее статусу гостя.
Правда, среди героев былин встречаются и такие, которые могут явиться на пир незваными. Как, например, делает Василий Буслаев.
Он, Василий, матери не слушался,
А взял свою дружину хоробрую
И пошел к князю на почестей пир.
У ворот не спрашивал приворотников,
У дверей не спрашивал придверников,
Прямо шел во гридню столовую.
Он левой ногой во гридню столовую,
А правой ногой за дубовый стол,
За дубовый стол, в большой угол,
И тронулся на лавочку к пестно-углу
[2]
[Угол против устоя печи.]
,
И попихнул Василий правой рукой,
Правой рукой и правой ногой:
Все стали гости в пестно-углу;
И тронулся на лавочку к верно углу,
И попихнул левой рукой, левой ногой:
Все стали гости на новых сенях.
Другие гости перепалися,
От страху по домам разбежалися.
И зашел Василий за дубовый стол
Со своей дружиною хороброю.
Опять все на пир собиралися,
Все на пиру наедалися.
Все на почестном напивалися,
И все на пиру порасхвастались.
Иностранцы не без брезгливости писали, что блюда даже на царских пирах могли предлагаться двум гостям на одной тарелке. По этому поводу, кому и с кем достойно есть из одного блюда, также могли возникать распри. Известно, что на одном из застолий в правление сына Грозного царя Федора Иоанновича рязанский епископ жаловался, что архиепископ Ростовский не дал ему есть с ним из одного блюда. В поданной челобитной обиженный иерей ссылался на то, что в свое время едал из одной миски с новгородским архиепископом.
Угощение из царских рук также могло быть разных категорий. Самым почетным считалось получение так называемых «останков», то есть блюд, которые были опробованы царем. Речь, разумеется, идет не об объедках — царь обычно демонстративно лишь прикасался к еде. Особенно большой удачей считалось получить с царского стола соль. По мнению австрийского дипломата Сигизмунда фон Герберштейна, посылая этот дар, государь выказывал не просто расположение, а любовь.
Пища, переданная кому-либо царем, воспринималась настолько значимой, что это порой приводило к своеобразным эпизодам. Так, шведский посол, усевшись за присланные ему блюда, по обычаю, собрался прочитать молитву. Но это вполне благочестивое действие, которое, разумеется, совершали и все русские, было грубо прервано русским приставом, который заявил, «что это он может делать у себя за собственным столом, эта же пища царская, которая уже благословлена».
Иностранцам, кроме того, не нравился обычай вставать при каждой передаче царского пожалования или заздравном кубке. Это вызывало большую суматоху и мешало нормально насладиться трапезой.