Русь за трапезой

Уже в процессе пира царь также отправлял некоторым боярам или священнослужителям какие-то блюда со своего стола. Как отмечает Павел Алеппский, подобные подарки не съедались здесь же, а тщательно береглись и отсылались домой, как великое свидетельство царской милостыни.

Спустя несколько дней Макарий был приглашен на обед русским патриархом Никоном. Павел не осмелился хоть словом высказать неудовольствие главой русской церкви. Но мне кажется, определенный намек читателям он все же дал. Причем сделал это как раз через описание пира.

Во время обеда для Никона был приготовлен отдельный стол, откуда он распоряжался пиршеством, подражая царю и точно так же раздавая приглашенным куски хлеба и прочие яства. Учитывая, что даже царь посадил Макария за один стол с собой, поступок Никона выглядел не слишком подходящим для того, кто должен был всем православным на Руси подавать пример кротости и смирения.

С этим пиром у Никона связан крайне любопытный эпизод, напрямую касающийся нашей темы. В Москве оказались представители северного народа лопарей, живущих на далеком Кольском полуострове. Никон решил развлечь своих гостей экзотикой и пригласить вождей лопарей на пир.

Павел подробно описывает внешность и обычаи дикарей, причем в самых отрицательных тонах. По его мнению, они мало чем отличаются от животных, как внешне («Когда они идут, то их не отличить от стада медведей или других животных»), так и по своим моральным качествам. Среди прочего рассказывает он и про пищевые привычки лопарей, которые такие же мерзкие, как и они сами. Они поедают собак и прочих нечистых животных, причем в сыром виде, а также являются людоедами. Поедают даже своих умерших родственников.

Именно на деликатную тему людоедства Никон и затеял с лопарями примечательный разговор. ««Правда ли, спросил он, что вы едите человечье мясо?» Они засмеялись и сказали: «Мы едим своих покойников и собак, так почему же нам не есть людей?» — «Как вы едите человека?», — спросил он. Они отвечали: «Захватив человека, мы отрезаем ему только нос, затем режем его на куски и съедаем». Он сказал им: «У меня здесь есть человек, достойный смерти; я пошлю привести его к вам, чтобы вы его съели». Они начали усиленно просить его, говоря: «Владыка наш! Сколько ни есть у тебя людей, достойных смерти, не беспокойся наказывать их сам за преступление и убивать, но отдай нам их съесть; этим ты окажешь нам большое благодеяние».

Кандидатом на жертву этого гастрономического представления, по записи Павла Алеппского, должен был стать также чужеземец, но при этом православный. Мало того, это был митрополит города Миры, который, оказавшись в России, подвергся наказанию вместе со всей своей свитой за многочисленные греховные поступки, не соответствовавшие высокому духовному сану, в том числе за курение табака. Но когда за несчастным послали, чтобы привести его к дикарям, оказалось, что он уже скрылся. Где он находился, Павел не уточняет.

Сложно сказать, насколько достоверной можно считать всю эту историю. Никон отличался крутым характером, может быть, даже и самодурством. Но поверить в то, что он реально собрался прямо на пиру устроить подобное развлечение? Да и если бы у патриарха были насчет кого-то такие кровожадные планы, то он наверняка лучше позаботился бы о его охране.

Скорее всего, придется опять сделать вывод, что писал Павел в расчете на своих соотечественников, для большинства которых русское государство было очень далеким и малореальным. Какие конкретно чувства у читателей должна была вызвать эта байка? Негативное отношение к жестокому Никону? Или к русским дикарям, которые мало чем отличаются от лопарей? А может быть, это был урок как раз православным обитателям Сирии, который должен был продемонстрировать строгость соблюдения правил в далекой, но истинно верующей стране.

Несмотря на «побег» митрополита, развлечение на пиру все-таки состоялось, хоть и не столь кровавое. «Патриарх дал со своего стола блюдо превосходной рыбы и хлеба, чтобы они это съели; они поклонились ему и извинились и просили его, говоря: «Наши желудки не принимают вареного и мы к этому совершенно не привыкли; но если тебе благоугодно, дай нам невареной рыбы». Он велел принести. Им принесли большую рыбу, называемую штука (щука), — она была мерзлая, как чурбан, — и бросили перед ними. Увидев ее, они сильно обрадовались и много благодарили. Патриарх приказал им сесть, и они сели. Старшина их подошел и попросил нож. Взяв рыбу, он сделал надрез кругом головы и снял кожу сверху донизу с такою ловкостью, что мы были изумлены. Затем он стал резать ее ровными ломтями, как режут ветчину, и бросал их своим, а те наперебой их хватали и съедали с большим наслаждением, чем человек ест что-либо вкусное и редкостное из царских сластей. Так они съели ее всю с костями, кишками и головой, ничего из нее не отбросив. Попросили другую и также распорядились с нею, выхватывая друг у друга из рук (куски) с дракой. Зловонный запах ее распространился по палате, и мы едва не лишились чувств от величайшего отвращения к ним и при виде того, как они обтирали руки о свои шубы».

Эта часть рассказа, разумеется, выглядит более достоверно.

Для нас также интересно отметить тот факт, что интерес к людям не просто другой нации, а, по сути дела, другой эпохи не в последнюю очередь заключается в интересе именно к их пищевым привычкам. «Другой» должен отличаться странными и неприятными пищевыми обыкновения, и лопари подтверждают это ожидание.

В заметках иностранных путешественников встречается еще одно упоминание подобного пищевого аттракциона, правда, без такого множества подробностей. Вот довольно скупое воспоминание участника шведского посольства: «После полудня послу показали несколько ненцев: они все пали ниц перед ним, плясали и пели для него; перед ними поставили мясо, которое они жадно проглотили, напились водки. Когда я спросил, сколько им лет, они сказали, что не знают никаких лет».

Статус державы также очень часто проявлялся через отношения в пищевой, застольной сфере. Секретарь шведского посольства отметил, что персидскому послу, который также находился при дворе Алексея Михайловича, пожаловали корма вполовину меньше, чем выдали шведам. По описанию английского путешественника, некрещеные татары хоть и участвовали в царском пиршестве, но посажены были не в том зале, где пировал сам Иван IV.