Русь за трапезой

В письме к княгине Голениной Иосиф Волоцкий объясняет, на что идут приношения, пожертвованные обители. Объяснение во многом вынужденное. Видимо, княгиня предъявляла какие-то претензии. По крайней мере, начинается письмо с оправданий: «А что ты писала: «Дать двадцать рублей за семь лет — то грабеж, а не милостыня», — так это не грабеж, это мы с тобою заключаем добровольное соглашение, по воле твоей и по нашей, а если тебе угодно, то мы так и сделаем, а не угодно — не сделаем». И только потом уже следует перечисление многочисленных трат обители, в которых затраты на питание занимают немалое место: «Надобно приготовлять церковные вещи, святые иконы, и святые сосуды, и книги, и ризы, братию кормить, и поить, и одевать, и обувать, и удовлетворять иные всякие нужды, опекать и кормить нищих, и странников, и путешествующих. А расходуется каждый год по полтораста рублей деньгами, а иногда и больше, да хлеба по три тысячи четвертей расходуется, потому что каждый день в трапезной едят иногда шестьсот, а иногда семьсот душ: сколько Бог пошлет, столько и расходуется».

Благочестивое поведение игумена было вознаграждено. О ситуации в Волоке узнал великий князь и не только оплатил монастырские долги, но и накормил всех голодных из своих закромов.

Терминология, употреблявшаяся при наделении тех или иных людей пищей, также могла играть важную роль и служить показателем социального статуса. В сохранившихся записях о проведении так называемой прокопьевской трапезы (праздник в честь поминовения святого на Русском Севере) указывается, что священнослужители «потчиваны», а вот нищих той же самой едой уже «оделяли».

Нередко вышестоящего человека, зачастую и самого царя называли не иначе, как «кормильцем», что опять же подчеркивало его высокий статус. Человек способный накормить других, очень много значил в глазах людей доиндустриальной эпохи.

Даже сам правитель мог сравниваться с пиршеством. Вот как звучала похвала инока Фомы тверскому князю Борису Александровичу: «Воистину, он сам — царская трапеза, от которого насыщаются многие».

В переводном с греческого «Наставлении отца к сыну», которое было широко известно на Руси, жизнь скупых сравнивалась с поминальной трапезой, на которой «все вокруг плачут и нет веселящегося».

Особо отмечается в летописях стремление правителя угостить не только приглашенных, но и вообще всех желающих. Это делал, например, Борис Александрович Тверской. «Асам великий князь Борис Александрович вернулся на свой двор в новооснованном том городе и задал веселый пир не только для тех, кто был зван, но и для тех, кто оказался там случайно».

Человек, принявший у другого еду, особенно если это происходило регулярно, попадал в зависимость от своего благодетеля. Сделать зло тому, кто тебя накормил, одно из самых страшных прегрешений. Эта мысль отражается не только в наставлениях, исходящих из церковно-книжной среды. Подобным настроем проникнуты и русские сатирические сказки.

Петух в записанной еще в XVII столетии «Сказке о куре и лисе» говорит: «Тако ж и я, госпожа моя лисица, у крестьянина жил, хлеб ел и пшеницу я у них клевал, как же добра им не хотеть? Тому и Бог не поможет, кто хлеба и соли не помнет. Хлеб-соль великое дело, без него человек не может жить ни единого часу».

Довольно критично в целом настроенные иностранцы часто отмечали за русскими такую добродетель, как гостеприимство, которое выражалось в стремлении как следует накормить гостя. «Но справедливость требует сказать, что гостеприимство есть общая добродетель русских, так что ничем нельзя скорее рассердить их, как отказавшись от угощения», — писал Адольф Лизек, секретарь посольства императора Священной Римской империи, к царю Алексею Михайловичу.

Предполагая кого-либо угостить, надо, однако, соблюдать осторожность. Даже гипотетическое предложение еды смутьяну и бунтовщику могло привести к неприятным последствиям. Один из таких случаев упомянул хроникер голландского посольства, которое находилось в России как раз во время разинского восстания: «Даже в Москве нашлись лица, которые с похвалою о нем говорили, как о человеке, стремящемся к их свободе и благополучию. Дело дошло даже до того, что некий старик на вопрос, что следует делать, если Стенька подойдет к городу Москве, неосторожно отвечал: его следует встретить с хлебом и солью (под этим русские разумеют всякое хорошее угощение); за это он публично был наказан».

Иностранцы также часто говорят о том, что многие придворные стараются пустить пыль в глаза за счет пышных угощений, но в повседневной жизни далеко не всегда могут позволить себе роскошный стол. Как пишет побывавший в Москве в том же, что и Лизек, 1675 году голландский дипломат Бальтазар Койетт, «богатые иногда держат более пышный дом и стол, особенно при приеме чужеземцев; последним, однако, подарками приходится за все это расплачиваться более чем достаточно. С другой стороны, они очень скупы в обыкновенных своих обедах; средств у них мало, так как очень много выходит на рабов и на лошадей».

В Изборнике можно встретить рекомендации по угощению священнослужителей: «Пусть твой дом будет — дом молитвы и покой иереям, служителям Божиим, и всякому чину церковному. Введи таких в дом свой, со всякою честью их усади, стол накрой им, словно Христу самому, сам же стань им служить».

Вполне возможно, что первоначально сельские священники не имели собственного хозяйства и питались поочередно у всех членов общины. «Святительское поучение новопоставленному священнику» (ХIII век) резко осуждает излишнюю неумеренность батюшек при таких угощениях и сравнивает их с «псами», которые не могут «насытися от неудержания своего».

Название совместных трапез — братчина, — устраиваемых крестьянской общиной по тем или иным поводам, говорит само за себя. В этом слове явное указание, подкрепленное многочисленными ритуалами, что родство по пище мыслилось едва ли не столь же важным, как родство по крови. Это заставляло крайне внимательно относиться к тому, кто может принимать участие в трапезе, не допускать на нее чужаков и случайных людей.