Страница 27 из 69
В чем же заключались различия? Для нас интересно, что Максим немало внимания уделяет отношению к пище. И здесь католики оказываются на высоте по сравнению с православными. Как образец благочестия он приводит в пример трапезу в католическом монастыре. Вот ее развернутое описание: «Войдя же в трапезную и прочитав предварительно «Отче наш», как и у нас принято, сядут они по порядку тихо и со всяким благочинием, а хлеб уже положен у них не посередине стола, как у нас принято, но напротив каждого на краю стола — каждому из них целый калач, и рядом нож, и ложка, и чарка пустая. И никто не смеет прежде игумена взять себе свой хлеб или, разрезав его, попробовать. Тогда два юных инока входят, и каждый из них несет на тонкой дощечке приготовленное для братии кушанье в чашках оловянных, и, начав с последних, протягивают инокам эти дощечки с чашками, и каждый своей рукой берет чашку, а после всех уже и игумен берет чашку. Но еще не смеют они коснуться хлеба, пока назначенный инок не начнет читать положенное чтение. Когда же он начнет, то игумен ударяет трижды в висящей перед ним колокольчик. Тогда сам настоятель берет положенный перед ним калач, также и остальные. Когда они едят, входит виночерпий и, начав с последнего, наполняет также вином по порядку чарки их. И если другое какое кушанье будет принесено, и его прислуживающий предлагает, начиная с последних вплоть до игумена. После еды они встают и начинают петь благодарственные молитвы, и с пением выходят из трапезной попарно и благочинно, и, войдя в церковь, здесь заканчивают благодарственные песни... Собираться в трапезную они должны каждое воскресенье и по всем большим праздникам. Где у них особая какая-нибудь вкусная пища, или напиток, или какие-нибудь овощи, или что-нибудь другое, услаждающее гортань? О пьянстве же и избытке вкусной еды даже и не слышно у них».
В принципе, это описание мало отличается от того, как должна была происходить трапеза по уставу русских монастырей. Видимо, у Максима были основания считать, что на практике положения этих уставов в полной мере не соблюдались. Он обвиняет русских монахов в том, что они копят всеми правдами и неправдами большие запасы пищи, которые тратят отнюдь не на помощь сирым и убогим. Придерживая эти запасы, монастырь с огромной выгодой перепродает их в голодные неурожайные годы. Иноки кутаются в соболиные шубы и роскошно питаются каждый день. Если же они и соблюдают пост, то это всего лишь лицемерное прикрытие их гораздо более страшных грехов.
С другой стороны, надо заметить, что западная литература самых разных жанров полна изобличений католического монашества. И кроме того, мы знаем, что иностранцы часто ставили православных монахов и даже мирян в пример своим соотечественникам. Так что вполне возможно, Максим использовал сравнение с католиками скорее как своего рода риторический прием, для большей убедительности своих обличений.
У беспокойного грека нашлись и русские последователи, которые мечтали о монастыре, где полностью воплощается евангельское положение о равенстве всех людей. В послании, адресованном великому князю, монахи подчеркивали, что им дорого не богатое обеспечение обители, а равенство всех ее обитателей: «Не о множестве бо потребных пекущеся молим твое державство, дабы на братию ядения или питiя много было и преизлишно... но о равенстве и о общем пребывании: аще воздержание, да вси имут равно; аще недостатки, то вси купно потерпят...»
Благодатность поста была своеобразно истолкована после церковного раскола в XVII веке. Многие старообрядцы, уверенные, что уже настали последние дни и Антихрист явился на землю, не желали жить на оскверненной земле и мечтали быстрее достигнуть царства небесного.
По русским областям прокатилась волна самоубийств. Больше всего известны так называемые «гари», то есть самосожжения. Но этот способ расставания с жизнью многим староверам казался все же сомнительным, так как греховность самоубийства никакие даже самые тяжелые времена и испытания для православного не отменяли.
Выход, однако, был найден. Нежелающие жить во времена антихристовы могли просто запоститься до смерти. Первым идею о «самоуморении» голодом начал проповедовать Василий Волосатый, уроженец Юрьевец-Польского уезда. Позже так называемые «морильщики», призывающие к массовым самоубийствам посредством голода, получили довольно широкое распространение в 1660-х годах на севере России. Такой вид самоуничтожения позволял считать, что самоубийство в данном случае не происходит. Кроме того, многие считали, что таким образом уподобляются святым и подвижникам, которые проявляли к посту большое усердие.
Официальная православная церковь жестко осуждала такую постническую практику. Святитель Дмитрий Ростовский говорил о «морильщиках»: «Есть у них скит, глаголемый морельщики, которые так же, как и сожигатели, простых людей, мужей и жен прельщают, еже в затворе постничеством и гладом умрети, будто за Христа... И если кого прельстят, молят его, да, шедши во едину келию или в пещеру, покается прежних грехов своих, и постническим венцем яко мученик увенчается».
Согласившихся пострадать ради будущих венцов в царстве небесном сажали в специальные ямы, которые крепко заколачивали сверху, лишая несчастных любой возможности выбраться. Многие из соблазненных и хотели бы прервать свой страшный пост, но им в этом препятствовали, обрекая на смерть.
Иногда, по замечанию Дмитрия Ростовского, происходило еще более страшное. Желавших «принять венец» сажали не в одиночные ямы, а по двое или по трое. Обезумевшие от голода люди, прежде чем все-таки умереть от голода, оскверняли себя грехом людоедства.
С православной точки зрения таких постников ожидала следующая перспектива: «И тако проклинающе день рождения своего погибают смертию сугубою, телесною и душевною: не в Царство бо Небесное, но в адския муки души тех отходят, яко самоубийцов».