Страница 26 из 69
Время поста воспринималось как особенное, святое, требующее усиленного внимания к своему поведению. Необходимо было не только воздержание от пищи, но и вообще не грешить. Не соблюдавшие эти правила сурово осуждались, порой независимо от их социального статуса.
Так, в 1462 году князь Василий II отдал приказ о жестокой казни нескольких дворян, которые пытались вызволить из заточения своего князя Василия Ярославича. Приговоренных привязали к лошадям, протащили по всему городу, а потом отрубили им головы. Многие, по свидетельству летописца, были потрясены. Поразил их не столько сам жестокий приговор, а время приведения его в исполнение. Вот что говорилось в летописи: «Ведь к тому же и недостойно православному великому государю, единственному во всей вселенной, подобными казнями казнить и кровь проливать в святой Великий пост».
Смерть Василия II, которая последовала в том же году, связывается еще с одним нарушением святости поста. Князь приказал «у себя на спине трут попалить из-за сухотной болезни», несмотря на уговоры жены и бояр не делать этого. Именно после этого случая и началась болезнь правителя, приведшая к его кончине.
Насколько трепетным было отношение к чистоте и строгости поста, очень хорошо демонстрирует случай, зафиксированный в воспоминаниях голландца Витсена, находившегося в свите шведского посла.
Псковский воевода сначала отказывался навестить иноземных гостей, так как в России в это время был пост. Согласился он, только когда ему пообещали, что русским гостям не подадут ничего скоромного. Увидев, что русским и шведам поданы разные блюда, воевода заявил: «Так и подобает, чтобы стол подходил к местному обычаю: одному по-шведски, другому по-русски». Ну а дальше произошел, с точки зрения иностранца, забавный случай. За столом случилось, что бычье ребро прикоснулось к голове щуки, стоящей перед русскими и приготовленной для них. Все сразу закричали, что рыба осквернена и должна быть убрана, что и было сделано.
Подобные строгости в соблюдении чистоты постной пищи были отмечены еще раз. «Была среда, у них день поста, поэтому он [пристав] с нами не ел, довольствовался одним русским хлебцем с селедкой и икрой. Они очень строго соблюдают пост, не хотели есть с тарелок, на которых лежал наш хлеб».
Невольно возникает мысль: а все ли дело только в соблюдении поста? При чем тут вполне постный хлеб? Вполне можно предположить, что русские чиновники просто не хотели никакого соприкосновения с той едой, которой уже коснулись иностранцы. Они считали эту пищу нечистой, неприемлемой для православного. Ссылка на пост была только вежливым прикрытием. Хотя, конечно, утверждать это со стопроцентной уверенностью нельзя.
Не только употребление скоромной пищи, но и любой контакт с ней воспринимается как оскверняющий. Как пишет шведский дипломат Петр Петрей, русские брезговали даже прикоснуться к ножику, которым резали что-то мясное.
Русские послы в Англии отказывались ехать вместе с королевой на оленью охоту, ссылаясь на постный день. Впрочем, в конце концов дипломатический этикет был соблюден, и послы на охоту все-таки отправились. Но на последовавшем после охоты угощении они сидели за отдельным столом — как раз потому, что ели в этот день только постные блюда.
Разумеется, православная церковь всегда считала свой образ жизни лучше, чем у католиков «латинян». Желающие оспорить эту точку зрения находились редко.
Одним из таких критически настроенных людей оказался известный Максим Грек. К его мнению готовы были прислушаться многие, так как, сравнивая, он исходил из своего богатого жизненного опыта. Родившийся в православной греческой семье, он долгое время жил в Италии, принял католичество, увлекался проповедями Джироламо Савонаролы. Но в возрасте 35 лет он возвратился в Грецию, где принял постриг в православном афонском монастыре. Спустя десять лет после этого Максим оказался в далекой и абсолютно на тот момент неизвестной ему России.
Судьба его и здесь выдалась непростой. Закончилось все опалой и заточением в далекий монастырь. Но до этого Максим успел поучаствовать в дискуссии иосифлян и нестяжателей по поводу возможности церкви и конкретных монастырей владеть земными богатствами. Симпатии Грека были на стороне нестяжателей. Максим буквально вопиет, обличая монастырские нравы: «Ты страшишься вкусить вина и масла в среду и пяток, повинуясь отеческим уставам, а не боишься грызть человеческое мясо...» Он осуждает настоятелей, которые тратят выделяемые князьями деньги на роскошные пиры. Возмущение вызывает и тот, кто оказывается приглашен на эти трапезы. «Я заповедал вам не звать на пир ни богатых соседей, ни сродников своих, ни друзей, но звать слепых, маломощных, хромых, убогих и, вообще, всех нищих; и эту Мою заповедь попрали, и с богачами всегда совершаете роскошные и дорого стоящие пиршества, и щедро одаряете их подарками из имения убогих и сирот».
При этом он проводил нелестное для русских монастырей сравнение с итальянскими католическими обителями.