Страница 5 из 45
Старшая дочь — Настя
Настя стояла у огорода, поправляя платок. Высокая, тонкая — ещё не совсем женщина, но уже и не ребёнок. В её фигуре была какая-то тихая вытянутость, словно она слишком рано потянулась вверх — не столько от роста, сколько от жизни.
Плечи узкие, руки тонкие, но жилистые — не от нежности, а от работы. Пальцы длинные, ловкие: они одинаково аккуратно перебирали картошку, штопали старые рубахи и поддерживали отца под руку, когда он поднимался со скамьи.
Лицо у неё было светлое, чистое, с мягкими чертами. Красота — не яркая, не броская, а тихая, как утренний свет. Глаза большие, внимательные. В них не было детской беспечности — только серьёзность, почти взрослая, будто она давно уже научилась смотреть на мир без иллюзий.Она видела всё.
Как мать с утра до ночи не разгибает спины — и даже когда улыбается, глаза остаются усталыми.Как отец к вечеру едва поднимается с лавки, как осторожно ставит ногу, будто каждый шаг — испытание.Как младшие иногда молчат не потому, что не хотят говорить, а потому что чувствуют — лишнее слово сейчас не к месту.Настя не спрашивала — она понимала.— Мам, я сама, — тихо говорила она, перехватывая ведро.— Иди, отдохни хоть немного.— Да какой там отдых… — отмахивалась Зинаида.— Иди, — уже настойчивее повторяла Настя.
— Я всё сделаю.И делала. Без суеты, без лишних слов. Просто бралась и тянула — как могла, как умела.С отцом она была особенно осторожна.— Пап, давай я помогу, — подходила она, когда он вставал.— Да я сам… — упрямился Елизар.— Сам, — соглашалась она мягко.
— Только я рядом постою.И стояла. Незаметно, не навязываясь. Но если он вдруг терял равновесие — её рука уже была тут, тёплая, уверенная.Ей было больно смотреть на него.На то, как сильный когда-то человек теперь считает шаги. Как сжимает зубы, чтобы не показать слабость. Как отворачивается, когда думает, что на него никто не смотрит.Но Настя смотрела.И жалела — тихо, глубоко, без слёз напоказ.Иногда она выходила к огороду, как сейчас, поправляла платок и просто стояла, глядя на поле. Ветер шевелил траву, солнце клонилось к закату — а у неё внутри было что-то тяжёлое, взрослое.Но вместе с этим — и крепкое.Она не позволяла себе раскисать.
Знала: если она ослабнет — матери станет тяжелее. Если заплачет — отец заметит.А этого нельзя.— Всё будет хорошо, — однажды сказала она матери, совсем по-взрослому.Зинаида только посмотрела на неё внимательно.— Ты откуда это знаешь?Настя чуть пожала плечами.— Надо, чтобы было.И в этих простых словах была вся она.Хрупкая — и сильная. Тихая — и надёжная.Та, что замечает всё… и берёт на себя больше, чем должна в свои пятнадцать лет.Настя стояла у огорода, машинально поправляя платок, но уже не замечая ни его, ни ветра, ни вечернего света. Мысли уводили её далеко — туда, где было тесно от забот и тяжело от чувств.Она думала об отце.Как он к вечеру поднимается, опираясь на палку. Как старается идти ровно — будто никто не должен заметить, как ему трудно. Как иногда останавливается на секунду, переводит дыхание… и снова делает шаг.—«Папка…» — тихо отозвалось внутри.Ей хотелось подбежать, поддержать, сказать что-то такое, чтобы стало легче.
Но она знала — нельзя. Он не любит, когда его жалеют. Только смотрит тогда в сторону, будто закрывается.И от этого становилось ещё больнее.Потом — мать.С утра на ногах, с рассвета до темноты. Всё на ней: дом, скотина, покос, дети… и ни одного слова жалобы.«Как она всё это тянет?..» — думала Настя.Иногда ей казалось, что мать — как та самая земля: терпит всё, держит на себе всё, и молчит.Настя сжала пальцы.«Надо больше помогать… ещё больше…»Она и так делала всё, что могла. Но ей казалось — мало. Всегда мало.Мысли перескочили к младшим.Сестра — ещё маленькая, но уже старается быть послушной, не мешать.Братья — то шумят, то вдруг притихнут, будто понимают, что дома не до баловства.Настя вздохнула.«Им бы детство… нормальное…»Но какое уж тут детство, когда вокруг война.Слово это — «война» — отзывалось внутри тяжёлым холодом.Она не видела боёв, не слышала выстрелов, но война была рядом — в каждом письме, в каждом тревожном взгляде взрослых, в каждом недосказанном разговоре.«Проклятая война…» — с горечью подумала она.Сколько она уже забрала… и сколько ещё заберёт.Настя подняла глаза к небу, будто искала там ответ. Но небо было тихим, равнодушным.И вдруг — совсем другая мысль, неожиданная, тёплая.Егор.Она даже оглянулась, словно кто-то мог услышать её мысли.Он был не такой, как остальные мальчишки. Спокойный, немного серьёзный. Когда говорил — смотрел прямо, не отводил глаз. И в этом взгляде не было ни насмешки, ни пустоты.Он однажды помог ей донести ведро — просто подошёл, молча взял из рук.— Я сама могла, — сказала тогда Настя.— Знаю, — ответил он.
— Но вдвоём быстрее.И улыбнулся — чуть-чуть, уголком губ.С тех пор она иногда ловила себя на том, что ищет его взглядом. И если встречала — сердце будто сбивалось с привычного ритма.Сейчас она вспомнила это и тихо вздохнула.«Не до этого сейчас…» — строго сказала она себе.Но мысли не слушались.В её душе всё переплелось: тревога за отца, жалость к матери, забота о младших… и это новое, робкое чувство, которое только начинало пробиваться — как трава сквозь землю.Настя опустила глаза, сжала платок в руках.Она не позволяла себе мечтать. Не время. Не та жизнь.Но сердце… оно жило по своим законам.— Всё будет хорошо… — едва слышно прошептала она, будто убеждая не кого-то, а саму себя.И стояла ещё немного, глядя на поле, где ветер тихо шевелил траву — так же тихо, как в ней самой шевелилась надежда.К ней подбежала Ксения:— Настя, мама сказала капусту полить!Настя вздохнула:— Я знаю. Ты ведро принеси, я пока грядки проверю.Ксения фыркнула:— Всё ты командуешь!Настя посмотрела строго:— А кто будет? Мама одна не успевает.Ксения замолчала, но тихо буркнула:— Ладно…Настя проводила её взглядом и тихо сказала, уже себе:— Быстрее бы всё это закончилось…