Страница 4 из 45
Хозяйка
Зинаида вышла из избы, вытирая руки о передник. Высокая, статная — не хрупкая красота, а та, что держится на силе и выносливости.
Плечи широкие, походка уверенная, быстрая — как у человека, у которого нет лишнего времени на сомнения. Тёмные густые волосы были заплетены в тугую косу, переброшенную через плечо.
Ни выбившейся пряди, ни небрежности — всё собрано, как и она сама. Лицо красивое, но строгое: чёткие скулы, прямой взгляд, губы, редко склонные к улыбке. Не потому что не умеет радоваться — просто не до этого.
В её взгляде было больше решимости, чем мягкости. Такие женщины не жалуются.
Такие — выдерживают. Руки у неё были рабочие — крепкие, с натёртыми ладонями, с тонкими порезами, которые она уже не замечала.
Эти руки умели всё: и тесто замесить, и ребёнка прижать, и косу провести по высокой траве, и тяжёлое ведро поднять, не моргнув.
И всё же за этой строгостью жила настоящая женская красота. Тонкая талия подчёркивала её сильную, ладную фигуру, движения были лёгкими и уверенными одновременно. Когда она шла — казалось, даже ветер расступался перед ней.
А ещё у неё были удивительно добрые глаза. Не мягкие, не беспомощные — нет.
В них светилось тепло человека, который много пережил, но не разучился жалеть, любить и заботиться.
И смех у неё был редкий, зато настоящий — заливистый, звонкий, живой. Такой смех неожиданно менял всё её лицо: строгие черты становились мягче, в глазах вспыхивали тёплые искры, и тогда становилось ясно — за этой сильной женщиной скрывается душа, умеющая радоваться каждому светлому мгновению.
С утра — хозяйство. Печь растопить, скотину накормить, воду принести.
Потом — дети: накормить, собрать, приласкать на ходу, словом поддержать. Муж… она всегда сначала к нему заходила. Поправит одеяло, поставит рядом кружку, спросит коротко:
— Как нога сегодня? И не ждёт долгих ответов — ей достаточно взгляда, чтобы понять.
А потом — в поле. Косить сено — работа не женская, говорят. Но у Зинаиды коса в руках шла ровно, уверенно. Широкий взмах — и ложится трава.
Ещё взмах — и ещё. Без суеты, без лишних движений. Только дыхание — ровное, глубокое, и звук срезаемой травы.
Солнце палит, пот стекает по вискам, рубаха прилипает к спине — а она работает. Не останавливается без нужды. Только на секунду выпрямится, проведёт рукой по лбу — и снова в ряд.
— Зин, передохни, — кричали иногда с другого конца покоса.
Она махнёт рукой:
— Потом. Дел много.
И снова — взмах, шаг, взмах. Вечером — обратно. Двор, дети, печь, ужин.
Мужу — помочь, подать, поддержать, если нужно встать. И ни одного тяжёлого вздоха вслух.
Иногда, когда уже все засыпали, она садилась у окна. Тихо. Без света.
Просто смотрела в темноту.
— Устала? — мог спросить Елизар, проснувшись.
Она оборачивалась, и в голосе её не было жалобы:
— Все устают.
— Тебе тяжелей… Зинаида качала головой.
— Живы — значит, справимся. И в этих словах была не бравада — правда.
Она не плакала при людях. Не жаловалась соседям. Не искала лёгкой доли. Просто жила — крепко, упрямо, день за днём вытаскивая на себе всё: дом, детей, мужа, хозяйство. Такие женщины не ломаются.
Они становятся опорой — даже когда самим не на что опереться.
Она посмотрела на мужа:
— Что опять ворчишь?
— А как не ворчать? — ответил Елизар.
— Смотри, растут… а толку?
Зинаида усмехнулась чуть заметно:
— Толк будет. Время такое… быстро взрослеют.
Она подошла ближе, поставила рядом с ним кружку с горячим молоком:
— Пей. Остыло уже, правда.
Елизар взял кружку кивнул:
— Спасибо. И тихо добавил:
— Ты бы отдохнула, Зина. Она махнула рукой:
— Когда отдыхать? Дел полно. Но на секунду её взгляд стал мягче — почти незаметно.