Страница 6 из 45
Ксения
Ксения была совсем другая — живая, быстрая, словно ветер в поле.
Если Настя — тишина и глубина, то Ксения — движение и свет. Ей было тринадцать, но в ней уже чувствовалось что-то большее, чем просто детство. Косы у неё никогда не держались как надо.
С утра мать туго заплетёт — аккуратно, ровно, а к обеду уже выбившиеся пряди лезут на глаза, щекочут щеки, цепляются за губы. Она отмахивается от них, заправляет за ухо — и через минуту всё снова по-старому
. — Ксения, да что ж ты за человек такой, — вздыхала Зинаида.
— Как ни причешу — через час как после ветра.
— Так он и есть, ветер, — отвечала Ксения, смеясь.
— Я ж не виновата, что за мной не угнаться.
Одежда на ней тоже жила своей жизнью: где-то подол неровный, где-то рукав закатан больше, чем нужно.
Не от неряшливости — просто ей было не до этого.
Она всё время куда-то спешила, что-то делала, что-то замечала.
Но Глаза у неё были особенные — светлые, с искорками, как будто внутри постоянно горел огонёк. Она смотрела на мир широко, живо, с любопытством — но уже не наивно.
Она многое понимала.
— Ксень, подай ведро, — звала мать. — Сейчас! — откликалась она и уже через секунду была рядом.
— Ты хоть передохни, — говорила Настя.
— Потом, — махала рукой Ксения.
— Пока силы есть — надо делать. Настя смотрела на неё внимательно.
— Ты откуда такие слова берёшь?
Ксения пожимала плечами
. — А что тут брать? Разве не так?
Она говорила это просто, без важности, но в голосе звучала уверенность. Иногда она садилась рядом с отцом.
— Пап, больно? — спрашивала прямо, без обходов.
Елизар чуть морщился.
— Бывает.
— А когда не больно — лучше?
Он усмехался.
— Конечно.
Ксения кивала, будто делала какой-то свой вывод.
— Значит, надо больше таких дней делать, — говорила она серьёзно.
— Это как же? — удивлялся он.
Она задумывалась на секунду.
— Не знаю… но надо.
И в этом «надо» было всё — и детская вера, и уже взрослая попытка понять жизнь.
Иногда она спорила.
— Ксения, не беги так, упадёшь! — окликала её мать.
— Не упаду! — отвечала она на ходу.
— Если всё время бояться — вообще не пойдёшь!
— Упрямая ты…
— Не упрямая, а живая, — с улыбкой парировала она.
Но за этой лёгкостью скрывалось больше. Вечерами, когда становилось тихо, она могла вдруг сказать:
— Мам…
— Что?
— А война… она же когда-нибудь закончится?
Зинаида не сразу отвечала.
— Закончится.
Ксения смотрела в огонь.
— Значит, всё опять будет как раньше?
Мать чуть помедлила.
— Не всё… но будет лучше. Ксения кивала, принимая это без лишних слов.
— Тогда надо дотерпеть, — говорила она.
И снова становилась прежней — быстрой, живой.
Но Настя иногда замечала: Ксения не просто смеётся. Она думает. Смотрит. Сравнивает.
Она могла вдруг остановиться посреди двора, прищуриться на солнце и тихо сказать:
— Знаешь, Настя… жизнь она… разная
. — Это ты к чему? — удивлялась та. Ксения пожимала плечами.
— Да так… Просто… если трудно — это не значит, что плохо навсегда.
Настя смотрела на неё с лёгким удивлением
. — Ты откуда это знаешь?
Ксения улыбалась — широко, по-детски, но в глазах оставалась та самая серьёзность.
— Не знаю… просто чувствую.
Она была ещё ребёнком — с растрёпанными косами, сбитым подолом и быстрыми шагами. Но уже умела думать по-взрослому. И, может быть, именно поэтому в её взгляде было не только озорство — но и надежда.
Она могла запросто подбежать к курятнику, распугать кур:
— А ну, пошли отсюда! Чего разлеглись, как барыньки!
Куры с кудахтаньем разлетались в стороны, взмахивая крыльями, поднимая пыль. Одна, самая важная, пыталась было огрызнуться, вытянув шею.
— И ты туда же! — Ксения упирала руки в бока.
— Думаешь, я тебя не знаю? Вчера опять в огород лазила!
— Ты чего их гоняешь?- выглядывая из сарая, спросил Филипп
. — А они грядки портят!
— Да не портят они!
— Портят! Он пожал плечами
: — Сама ты портишь. Ксения показала ему язык и убежала.