Страница 37 из 45
Настя
Когда началась война, Насте было всего пятнадцать. Тоненькая девчонка с большими серыми глазами и осиной талией, унаследованной от матери. Косы тогда ещё были по-девичьи лёгкими, а смех — звонким и беззаботным. Но война быстро научила молчать и работать наравне со взрослыми.
Когда война закончилась, Насте было уже девятнадцать.
За эти четыре года она будто выросла сразу на целую жизнь.
В деревне почти не осталось мужчин — почти все ушли на фронт. Работы в тылу хватало всем: и старикам, и женщинам, и таким девчонкам, как Настя. С раннего утра до позднего вечера — поле, огород, скотина, вода из колодца, бесконечная усталость. Выходных почти не было.
Но даже в это тяжёлое время Егор всегда находил минуту, чтобы увидеть её.
Он был её одноклассником, соседским мальчишкой, долговязым, немного нескладным, с добрыми глазами. Настя нравилась ему давно — ещё до войны. А как она могла не нравиться? Большеглазая, тонкая, красивая какой-то тихой деревенской красотой. Когда она шла по улице с вёдрами, солнце путалось в её тёмной косе, а Егор невольно провожал её взглядом.
Он часто помогал ей носить воду от колодца. Специально выглядывал по утрам и вечерам, замечая каждый её шаг. Иногда делал вид, будто просто оказался рядом случайно.
Хотя какие там случайности…
Однажды, в начале лета, Егор нарвал для Насти огромный букет полевых цветов — ромашек, васильков, колокольчиков. Долго ждал её у калитки, смущённо пряча букет за спиной.
— Настя… — тихо позвал он, когда она вышла во двор. — Пойдём вечером погуляем?
Она растерялась.
Сердце вдруг забилось быстро-быстро. Егор ей тоже нравился — давно. Нравилось, как он смотрит на неё, как молча забирает тяжёлые вёдра из рук, как краснеет, когда она улыбается.
Но сказать об этом родителям Настя не решалась.
Отец был весь больной, мать уставала так, что вечерами засыпала прямо у стола. И Насте казалось неловким думать о прогулках, цветах и любви тогда, когда вокруг столько боли и ожидания.
Она прижала букет к груди, вдохнула запах тёплых трав и тихо улыбнулась Егору — так, что у неё на щеках появились едва заметные ямочки.
Очень хотелось согласиться. Просто пройтись с ним по тихой деревенской улице, послушать сверчков, почувствовать себя не взрослой уставшей женщиной, а обычной девчонкой, которой только девятнадцать.
Но Настя не знала, как сказать об этом родителям.
Мать с утра до ночи работала, отец хмуро сидел у окна, растирая больную ногу.
Разве можно было в такое время думать о любви?
Она прижала букет к груди, вдохнула терпкий запах полевых трав и всё-таки улыбнулась Егору своей тихой, светлой улыбкой.
Очень хотелось согласиться. Сердце так и тянулось к нему — пройтись рядом по вечерней улице, послушать, как стрекочут сверчки за огородами, хоть ненадолго забыть про усталость и тяжёлую работу.
Но Настя смущалась. Всё казалось — что скажут дома? Мать строгая, ворчливая, отец серьёзный. Да и время было такое, не до гуляний вроде.
Она опустила глаза, крепче прижала к груди букет и тихо сказала:
— Не знаю… если мама отпустит.
Егор сразу заулыбался, будто этих слов ему уже хватило для счастья.
А из окна за ними как раз наблюдали отец с матерью, Ксения, Филипп и Сашка. Они давно замечали, как Егор смотрит на Настю, как старается помочь ей при каждом случае. И всем он был по душе — спокойный, работящий, непьющий парень из хорошей семьи.
Отец его ещё в сорок втором вернулся с фронта по ранению. Тихий, рассудительный мужик с хорошим характером, Егор весь в него, хоть лицом больше на мать похож.
А мать у него, женщина вечно недовольная, ворчливая, зато хозяйственная и трудолюбивая.
Настина мать посмотрела в окно, а когда Настя зашла в дом тихо вздохнула:
— Хороший парень.
И Настя, услышав это, впервые перестала бояться.