Командир. Трилогия

Глава 6

Яркое солнце мгновенно ослепило. Время как будто остановилось, а в самой кабине зависли в воздухе частицы пыли и осколки плексигласа фонаря.

Раздался треск, а следом появился оглушительный, пронзительный свист. В нос ударил запах гари.

Ещё удар, и я чуть было не вдохнул поднявшуюся пыль с пола кабины. В ушах зазвенело. «Прилетело» по самолёту так, будто у меня на голове каска и по ней кто‑то ударил молотком.

Мгновенное замешательство прошло, и наступил момент, когда организм и мысли собрались в кучу. Дыхание не сбилось, но глаза защипало от попадания частиц песка.

– Ручку держать… Высота… Контроль оборотов… Температура, – проговорил я, пробежавшись глазами по приборам.

Всё было в норме, а значит, управление не потеряно.

– 88‑й, уходим на восток. Уходим! – услышал я голос Ведерникова сквозь треск в наушниках.

Я резко отвернул вправо, контролируя положение самолёта по «Пионеру» – прибору, где можно было определить крен. Обзор был нарушен, так что на несколько секунд пришлось перейти на приборный полёт. Главное не потерять высоту, чтобы не зацепиться за деревья.

Я бросил взгляд вправо и смог разглядеть, насколько правая консоль крыла близка к макушкам деревьев.

– Выравнивай. Как у тебя состояние? Ты видишь, куда лететь? – начал у меня спрашивать Ведерников.

К этому моменту я выровнял самолёт и сбросил скорость, чтобы снизить давление набегающего потока. Очки тоже уже были надеты, что весьма облегчило ориентировку.

Я снова бросил взгляд на приборы. Температура воды и давление масла были в норме.

– 88‑й, как у тебя дела?

Хотелось бы ему ответить, что всё нормально, но врать не хочется.

Ведерников ничего мне не сказал о внешних повреждениях. Но я всё равно выглянул через остекление фонаря влево и вправо, чтобы оценить, нет ли за мной шлейфа. Был бы белый, значит надо было переживать за радиатор. Если чёрный, то за двигатель и масло. Но ни того ни другого признака повреждений не было.

Зато теперь рёв двигателя уступил место свисту ветра в рваных краях пробоины.

– Пока лечу. Тянем за «ленточку», – проговорил я по связи.

– Куда тянем? Повтори, не понял, – услышал я его громкий голос в наушниках.

Из‑за шума Валерий не смог полностью разобрать, что я сказал.

– На восток! На восток!

– Понял, домой, – ответил он.

Ну почти правильно Ведерников меня понял. Главное, что мы оба сейчас следуем в направлении линии фронта.

Фонарь полностью не разбило, а значит и воздушный поток будет всё ещё обтекать кабину. Плохо бы было, если плексиглас разбился бы полностью.

Щека саднила от колющей боли. Я не прикладывал руку к щеке, чтобы проверить насколько всё серьёзно. Но солёный привкус на губах ощущался. Я провёл языком и почувствовал небольшую рану на верхней губе.

В это время я с трудом, но вертел головой по сторонам. Должны же были атаковать мессеры нашу пару, но никого не было. Совсем не похоже на «худых».

В кабину по‑прежнему затягивало вонь выхлопных газов. Теперь с ещё большей силой, чем ранее.

Мой ЛаГГ‑3 начало бить мелкой и выматывающей дрожью, от которой слегка начали неметь руки.

Пальцами я продолжал крутить колесо триммера руля высоты. Выкрутил почти до максимума, чтобы хоть немного снять нагрузку.

До линии фронта оставалось уже не так много, но Ведерников продолжал делать свою работу. Он шёл примерно на 200–300 метров выше, выписывая надо мной курсом широкую «восьмёрку» на повышенных оборотах.

Скорость надо было держать не максимальную, чтобы до конца не разбить фонарь. От пробоины уже и так тянулась «паутинка» растрескивания. Но и малая скорость тоже не нужна. Чем быстрее пройдём линию фронта, тем быстрее доставим сведения. Причём у нас мало времени.

Если танковая колонна совершает какой‑то скрытый манёвр и мы её заметили, командование немецкой танковой группы может и поменять свои планы. Надо быстрее доставить сведения.

Ещё и этот объект не выходит из головы. Но в этот момент слева солнце закрыла чья‑то тень.

– Слева, сверху атакуют! – услышал я крик Ведерникова, который проскочил надо мной и открыл огонь.

Тут я увидел, как на меня уже пикирует пара «худых». Визуально и им совсем немного осталось до дальности открытия огня.

Сразу же Валера открыл огонь, и несколько трасс рассекли воздух перед мессерами. Но они же явно не одни.

– Сзади тебя! Сзади! Маневрируй, – продолжал громко кричать Ведерников, а в зеркале заднего вида появились два тёмных силуэта, заходящих в хвост.

Ждать не нужно, а крутить манёвры в виде кадушки или боевых разворотов смертельно. Да ещё и с моим разбитым плексигласом.

Едва толкаю ручку от себя, чтобы приблизиться к земле максимально. Уровень адреналин сразу же стал запредельный, а виски запульсировали с ужасающей скоростью. Даже дыхание перехватило.

Ручку управления отклонил вправо, а педаль влево, и первая очередь прошла мимо. Следом ещё один такой манёвр в другую сторону, и снаряды из пушки прошли буквально рядом с правой консолью крыла.

В этот момент раздался сухой и резкий треск. Будто по деревянному полу ударили тяжёлой палкой.

Я вновь сменил направления, выполняя скольжение. Ещё один залп по мне, и самолёт тряхнуло. ЛаГГ закачался с крыла на крыло, но я его удержал на столь малой высоте.

Ощущение, что пули влетели точно в правую плоскость крыла и в хвостовую часть. В кабину мгновенно ворвался едкий запах горелого пороха и дерева. И в этот момент навстречу мне пронёсся Ведерников, атакую пару мессеров.

Он явно заходил им практически лоб в лоб, иначе бы их было не отогнать. Линия фронта была уже совсем близко.

Я бросил взгляд в зеркала, но никого больше за мной не было. Жиденько как‑то получилось у немцев нас атаковать.

– 18‑й, ответь 88‑му, – запросил я Ведерникова.

Я ещё дважды повторил, но Валера не отвечал.

– Да‑да. Рядом с тобой, – ответил Ведерников.

Я поднял голову и увидел, как надо мной продолжает кружить Як‑1. Неплохо он так разобрался с четырьмя «худыми». Наверняка никого не сбил, но меня защитил.

Я сделал небольшую «горку», чтобы перескочить густой лес в районе реки Вопь. Высота сразу вышла на отметку 250 метров.

Здесь и проходила линия фронта, но столкновения сейчас тут не шли. Зато были видны следы недавних боёв.

Просёлочные дороги изуродованы воронками и полностью забиты повозками беженцев и разбитыми грузовиками.