Страница 98 из 262
Ещё раз глянул на приборы, чтобы удостовериться в их нормальных показаниях. Температура воды в норме, стрелка высотомера дёргалась, но при полёте настолько близко к земле и быть не могло по‑другому.
Резко запахло бензином.
Я бросил взгляд на указатель остатка, а затем и на манометр давления топлива. Его стрелка дрожала ещё сильнее, чем на высотомере, и упорно ползла к нулю.
Но что самое плохое – кабину начало заполнять этим самым бензином. Да так, что ноги начали хлюпать в топливе.
Я тут же задержал дыхание. Если вдохнуть пары, можно потом и не прокашляться. Похоже, что один из мессеров пробил мне самый основной из баков – центральный.
Пока ещё есть высота, надо попробовать сбросить фонарь. Я зажал ручку управления коленями, схватился за два красных штыря и с силой рванул их.
В лицо тут же ударила струя ураганного ветра, вытягивая бензиновую смесь. Теперь хотя бы можно дышать.
– 88‑й? Как принял, пересекли линию… Ты чего сделал⁈ – услышал я Ведерникова.
Тут уж совсем не до посадки на аэродроме. Малейшая искра от трассера превратит кабину в камеру крематория.
Воспламенится всё вокруг. Хоть мне и говорили, что ЛаГГ не горит, не хочется именно сейчас это проверять. Я‑то точно могу сгореть!
Надо думать, и думать быстрее, куда садиться. Но точно прямо… здесь!
Из калейдоскопа всей природы Смоленщины, я с одного взгляда выхватил идеальный прямоугольник нескошенного ржаного поля прямо у шоссе.
– Потерпи, потерпи немного, – продолжал мне говорить Ведерников, когда увидел, что я отворачиваю в сторону от Минского шоссе.
Начал снижаться, а скорость быстро сбрасывать до 250 км/ч. В нос по‑прежнему бил удушающий запах бензина.
– Не могу. Сажусь на вынужденную, – громко крикнул я в эфир.
Валера прав в одном – терпеть осталось немного. С учётом всего полёта и столь быстрой течи топлива у меня до полностью сухих баков где‑то минута. Двигатель встанет, и я уже никуда не сяду. Да и возможность вспыхнуть возрастает с каждой секундой.
А тут вот есть поле! И можно попробовать сесть.
Высота уже 100 метров. Фонарь сброшен, ветер вытягивает пары бензина, но ноги по щиколотку в бензине. Такая себе ситуация!
Поле передо мной. Обороты двигателя сбросил, и на указателе сейчас 210 км/ч.
На кран шасси даже не стал смотреть. Это смертельно. Стойки могут зарыться во влажную землю, и самолёт мгновенно скапотирует. Так я и останусь навсегда в кабине.
Я быстро нащупал кнопку выпуска щитков и нажал её. ЛаГГ‑3 начал тормозить интенсивнее. Скорость быстро подошла к отметке 170 км/ч.
Подхожу к самой земле. Кажется, что вот‑вот рожь коснётся фюзеляжа. Высота каких 10–12 метров до верхушек ржи.
Быстро перекрыл пожарный кран, отсекая топливопроводы. Следом отключаю магнето и бортовую сеть.
Двигатель начинает захлёбываться и глохнет. Лопасти винта с металлическим лязгом останавливаются. Вот она, снова звенящая тишина. Гудит только набегающий поток ветра.
Чувствую, как сердце будто остановилось вместе с дыханием.
Высота три метра. Плавно начал брать ручку управления на себя. Самолёт перешёл в горизонт и заскользил, касаясь колосьев ржи.
Скорость продолжала падать. Удерживаю самолёт ровно, чтобы не дать ему опустить нос. Ручку тяну на себя, подводя её к самому животу всё ближе.
Самолёт резко срывается. Ручка вжимается до упора в живот. Удар! Фюзеляж с чудовищным грохотом бьёт по пашне. ЛаГГ дико трясёт, а меня так и норовит выкинуть из кабины.
В кабину летит всё, что есть в поле – земля, пыль и рубленые стебли ржи по переднему стеклу. Я со всей силы упираюсь ногами в педали. Ощущение, что колени вот‑вот хрустнут.
Самолёт ещё немного прокатывается вперёд. Доворачивает влево и замирает. Сверху меня накрыло облаком пыли и сломанных колосьев.
Я начинаю кашлять, но засиживаться в кабине нельзя. Это всё ещё тот самый крематорий, полный бензина. А выхлопные патрубки двигателя всё ещё раскалены добела, и бензин из пробоины уже растекается под днищем.
Одним движением я расстёгиваю ремни, пытаясь хоть что‑то увидеть в пылевом облаке. Адреналин ещё жёстко пульсирует во мне, а вдохнуть не получается. На зубах так и хрустит песок.
– Кассета, кассета, – повторял я про себя.
Пыль слегка рассеилась, когда я сбросил лямки ремней и парашюта. Тут же я запустил руку за бронеспинку, чтобы нащупать брезентовую петлю.
Хорошо, что Акимович грамотно установил кассету. Ещё и петлю к ней специальную «приделал».
– Вот она! И… есть, – вытащил я пятикилограммовую кассету от АФА‑И.
Больше в самолёте делать нечего. Я встал ногами в кресло и перемахнул через борт. На крыле удержаться не вышло, и я упал прямо в мягкую смятую рожь.
– Теперь бежать, – проговорил я, направляясь в сторону от самолёта.
Мои сапоги скользили по сложенным стеблям.
Отбежав метров на сорок, я обернулся и упал на землю. Надо было перевести дух. Я снял очки и сдвинул назад шлемофон. Пот начал застилать глаза, а щека и губа защипали ещё больше. Я приложил руку к одной и второй ране. Похоже, что осколками от плексигласа мне расцарапало и губу, и щеку. Один из осколков застрял прям в одной из петлиц на воротнике.
Осмотрев себя, я взглянул на ЛаГГ‑3. Мой истребитель застыл под неестественным углом, прокопав брюхом огромную борозду. Двигатель в это время издавал громкие металлические щелчки, а из‑под проломанного днища кабины прямо на землю потоком хлестал бензин.
Сделав несколько вдохов и выдохов, я взял свой планшет и посмотрел на карту. Сразу прикинул, где бы мог находиться.
– Тут Ярцево. А тут Суетово и Капыр… Капры… не прочитать, – проговорил я, смахивая пот с лица.
Рядом лежала та самая увесистая кассета от фотокамеры АФА‑И.
Заслуга спасения этой плёнки и моим механикам принадлежит. Им пришлось собрать специальную полку‑надстройку за бронеспинкой. Блоки приемника и передатчика рации закрепили на амортизаторах вторым ярусом, прямо над фотоаппаратом. Так что Акимович и его бригада молодцы.
Данные с неё надо доставить в штаб или хотя бы сообщить, где находится колонна танков, следующих за Днепром.
Точно! Где‑то же здесь находится расположение одной из наших стрелковых дивизий. Надо только найти кого‑нибудь.
И в этот момент раздался глухой хлопок. Пары бензина вспыхнули мгновенно. Сначала под брюхом ЛаГГа появилось пламя, а затем истребитель с гулом начал окутываться оранжевым пламенем. В небо тут же устремился столб чёрного дыма.