Страница 236 из 262
Прошла спокойно и ночь. Несколько раз немцы «кошмарили» нас артиллерией, но в атаку не шли.
Под утро я зашёл в медпункт, чтобы проведать Наталью.
Батальонный медицинский пункт десантников размещался в большой землянке позади всех позиций.
Я медленно вошёл в землянку и сразу же попал, как будто в другой мир. В тесном помещении густо смешивались запахи крови, нечистот, рвоты, йода, карболки и табачного дыма.
Операционными столами служили сдвинутые ящики из‑под патронов, накрытые клеёнкой и брезентом. На печке‑буржуйке в ведре кипятилась вода. Бинты сушили здесь же, чтобы пустить их в дело снова.
На полу вповалку лежали десятки раненых в ожидании эвакуации. А в углу под плащ‑палаткой лежали несколько тел умерших бойцов, которых ещё не успели вынести.
В тусклом свете коптилки я увидел и Наталью. Она тихо сидела на ящике у импровизированного операционного стола. В её дрожащей руке тлела папироса, серый пепел с которой падал прямо на залитые кровью штаны.
Я медленно подошёл к ней, не торопясь первым заговорить. Да и не тот был момент.
– Ах да степь широкая. Широка ты, матушка протянулась… – тихо пела молоденькая санитарка, утирая слёзы с лица.
На операционном столе лежал совсем юный паренёк с перевязанными ногами, оторванными по колено. Его открытые глаза неподвижно смотрели в деревянный потолок землянки.
Голос санитарки казался хрустально чистым и был невероятно красивый и… настолько же трагичным. Я с трудом сглотнул тот ком, что образовался в горле.
Девушка ещё продолжала напевать песню, а я протянул руку и осторожно положил ладонь Наташе на напряжённое плечо.
Следом Рубель внезапно подалась ко мне и прижалась холодной щекой к тыльной стороне руки. Её испачканные чужой кровью пальцы судорожно прикоснулись к запястью, намертво удерживая мою ладонь.
– Он просто попросил спеть ему любимую песню о доме. Просто попросил… – тихо сказала Наташа, когда девушка уже закончила петь.
– Держишься? – спросил я, не отпуская плеча Натальи.
– Да. С трудом, но держусь. Ещё одного дня мы не выдержим. Медикаментов нет, раненных положить некуда. Машина забрала только тех, кого ещё можно спасти.
Я оглянулся по сторонам и увидел, что на полу ещё лежали бойцы, которые с трудом, но дышали. Кто‑то ещё стонал, у некоторых была дрожь и озноб.
– Выходит…
– Все, кого ты видишь…
Ночью я так и не уснул. А уже с самого утра немецкие атаки начались с новой интенсивностью. В очередной раз нам удалось отбиться, но с каждым разом делать это получается всё труднее.
Как и вызывать авиацию.
К вечеру силы меня совсем покинули, и я привалился затылком к сырой глине в окопе. Тело слегка вздрогнуло от холода. Мокрая от пота спина покрылась мурашками, но сил укутаться в лежащую рядом окровавленную шинель не было.
Немного прикрыв глаза, я смотрел вверх. В узкой полоске неба над бруствером уже сгустились осенние сумерки. Солнце почти зашло за линию горизонта, испуская последние лучи этого дня.
От усталости глаза закрылись сами собой. И снова мой сон, который меня не отпускает с первых дней новой жизни.
Голубая линия моря и пикирующий от солнца самолёт. Я маневрирую, уходя к самой земле, вывожу самолёт на вертикаль, и меня прижимает перегрузка. Да так, что не продохнуть. В шлемофоне слышны команды, подсказки и даже немецкая речь. Всё смешалось. Но в этот раз появился какой‑то особенный запах…
– Командир, вы как? – услышал я сквозь сон чей‑то голос.
Открыв глаза, вновь обнаружил себя в траншее рядом с Нарышкино. Передо мной сидел Володя Васильев, быстро орудуя ложкой в котелке и закусывая при этом куском тёмного хлеба.
Я повернул голову вправо и увидел Николая, стоявшего с двумя такими же котелками.
– Нормально всё, Коль. Заснул немного, – ответил я.
– Вот ужин привезли. Перекусите, – протянул он мне котелок с ложкой и кусок хлеба.
От котелка ещё исходил слабый пар, но вот хлеб уже был по твёрдости соизмерим с сухарём. Я взял котелок двумя руками, металл которого был уже едва тёплый.
Внутри плескалась жидкая пшённая каша. Это был знаменитый фронтовой кулеш, покрытый застывающей плёнкой комбижира.
Коля тяжело опустился рядом со мной, опираясь на глиняную стенку траншеи, и сразу же застучал ложкой внутри своего котелка.
Володя, закончивший с едой, достал из кармана куртки сухарик. Он аккуратно сдул с него налипшие крошки махорки, разломал на три части и протянул нам с Колей по кусочку.
– Спасибо. Кушай, Коляныч. Тебе ещё расти надо, – улыбнулся я, отдавая Васильеву кусочек сухаря.
– Спасибо, Андрей Николаич. Это, конечно, не ваша лётная пайка, но жить можно, верно? – сказал Коля.
Я распробовал принесённую мне еду. По вкусу кулеш отдавал гарью и металлом. Но в данную минуту мне этот фронтовой деликатес казался лучшей едой за две моих жизни. Как будто ничего вкуснее и не бывает.
– Голод, как говорится, не тётка, – ответил я.
– А у меня вот до сих пор от вчерашней «шрапнели» на зубах хрустит, – возмущался Володя, ковыряя в зубах и вспоминая фронтовую перловую кашу под её фольклорным прозвищем.
Я закончил с приёмом пищи и запил водой из фляжки. На горячий чай рассчитывать было глупо. Слишком уж в окопах все ограничены в средствах. Да и костры разводить нельзя.
Осмотревшись по сторонам, я увидел, что все ребята в окопах буквально застыли. Никто не разговаривал, будто бы экономя силы для дальнейшей обороны. В этот момент я полез в нагрудный карман гимнастёрки. Был у меня для ребят один презент, чтобы их порадовать.
Открыв нагрудный карман, я вытащил упаковку из серой пергаментной бумаги с печатью «Наркомпищепром СССР».
– Угощайтесь. Один из главных атрибутов лётного пайка, – протянул я Николаю свёрток.
Это была плитка горького шоколада, которую мне дали в день перед моим убытием сюда. Надо было видеть, какими глазами смотрели два здоровых мужика на эту плитку.
Вова удивлённо моргал, а у Николая его огромное, покрытое щетиной и копотью лицо, вытянулось.
– Товарищ старший лейтенант, это сладкое? – уточнил Володя.
– На упаковке же написано «Шоколад», – проворчал Николай.
– Это… не жалко? – переспросил кто‑то из красноармейцев, сидящих недалеко.
Я улыбнулся.
– Подели, насколько сможешь, – сказал я Коле.
Два брата бережно раскрыли упаковку и положили плитку шоколада в ней на цинк из‑под патронов. Следом Коля взял нож, готовясь делить плитку на всех.