Страница 99 из 129
– А справедливость не что иное, как баланс в природе.
– И в чем он выражается?
– В цифрах. Доказано, что мужчины и женщины изменяют друг другу поровну. Так что у вашего жениха тоже есть возможности: я ослабляю галстук – весна, а потом выкидываю его вовсе – лето!
– Кстати, жених был в бабочке, – насупилась Ава.
– Это меняет дело. Тогда сразу лето. Бабочкам нужны куколки.
* * *
– По-моему, у нас сегодня состоялось идеальное знакомство, – взяла еще одну дольку яблока Фортуна.
– Что значит «идеальное знакомство»?
– Когда человек вовремя и со вкусом.
– Тогда это знакомство можно в рамку и в музей.
– Если в рамку, то это уже похоже будет на брак. Не так ли? – захрустела Фортуна сочным яблоком. Губы у нее были красивые, чуть приоткрыты, готовые целоваться.
– Будем считать, что оно идеальное, потому что я о тебе ничего не знаю. А твой муж где?
– С чего ты взял, что я замужем?
– Всякому шедевру нужна охрана.
– Страховка – да, охрана не нужна, порядочности хватает. Мы с мужем не были расписаны и разошлись довольно быстро, от него осталось только несколько фотографий и дочь.
– Выходит, ты не одинока…
– Я мать как не одинока.
– Звучит как ругательство.
– Иногда я ругаюсь. Чаще сама на себя и про себя. Нет, я не чувствую себя одинокой, – соврала Фортуна.
– Она рассталась с ним, сожгла все мосты, но осталась с ним на одном берегу, – не знал, что еще предложить Фортуне Павел. «Может вина? Да, пожалуй, белого».
– Я хотел сказать, что таких много. Почему вы расстались?
– Я хотела белое, он сказал, что еще рано, взял мне красное.
– Из-за вина? – улыбнулся Павел. В глубине души ему импонировало, что она свободна.
– Из-за платья. Дураку было понятно, что на него нельзя надеяться, а дуре – нет, мне всегда трудно было понять, неужели люди на такое способны. Теперь хожу с объявлением на лбу: меняю верность на единственного мужчину.
Павел снова улыбнулся и нарочито внимательно стал разглядывать лоб Фортуны:
– Нет, не видно никакого жизненного опыта.
Лицо Фортуны, которое сейчас растянуло в улыбке губы от комплимента, как от конфеты, действительно было гладким и молодым. Без контекста Павлу трудно было бы понять, сколько ей лет, на вид не более 27.
– Опыта хватило, мудрости маловато.
– Ну и как он, жизненный опыт, разве ничему тебя не научил?
– Нет никакого опыта, есть только набор граблей. Я редко ошибаюсь в людях; в нелюдях – это да, это сколько угодно.
– Это были грабли?
– Да. Окучили, потом перепахали. Да ты сам все прекрасно знаешь.
– Никто не думает о душе, когда видит тело. Разве кто-то думает о душе, когда увлечен вырезом, нет, о душе начинают думать позже, когда либо уже проникли глубже, либо потерпели фиаско, пытаясь проникнуть.
– Откуда же такое малодушие? – спросила Фортуна, что в переводе означало: «А ты, ты думаешь о душе, Павел?»
– Все люди созданы для большой любви, просто некоторые привыкли довольствоваться малым.
– Не волнуйся за меня. Это все в прошлом. Расставшись с ним, она не стала отчаиваться, даже напиться как следует не удалось. Как следует из предыдущего опыта, это того не стоит. Да и на работу завтра.
– А как же осадки?
– Ты про слезы?
– Я про камни… в душе?
– Она не держала на него зла. Барахла хватало и без этого.
– Ты всегда говоришь о себе в третьем лице?
– О себе в прошлом – да. Это помогает мне относиться к нему, как к хронике. Чтобы не мешать прошлое с настоящим, а уж тем более с будущим. Что-то я много болтаю, расскажи мне что-нибудь о себе.
– Что ты обо мне хочешь услышать?
– …что я красивая.
Не слишком ли много я сегодня говорю, не слишком ли откровенно с незнакомым мне человеком. Ей хотелось выговориться, как иногда клиентам ее магазина. Только сейчас она начала понимать, почему они приходили именно в ее смену и за несколько минут успевали выложить все свои страхи и желания. Одни истории застревали надолго, другие забывались сразу. Часто приходила одна брюнетка, на вид вполне себе счастливая женщина, полная, полная любви к своей судьбе, рассказывала свою историю, хрупкую, как маца:
«Так получилось, что мы бежали из Баку в 90-м. Война у нас была. Я беременна, подавали и в Америку, и в Израиль. Не могу сказать, что прям такие были сионисты в семье. Баку вообще был город вне национальностей. Была одна нация – бакинцы, и это точно было так! Короче, мы уехали за пару месяцев до родов, а буквально через неделю после отъезда получили вызов на собеседование в американское посольство. Тогда все из наших краев беженцы получали. Израиль… Ну что мы об этой стране знали? Весьма и весьма мало. Представь, подруга моя с работы уехала за пару месяцев и писала в письмах, что живет в прекрасном центре абсорбции в Тверии, на берегу озера Кинерет. В моих мыслях – почти Швейцария. А семья у нас ехала большая: родители, семья сестры, бабуля… Прилетаем в пятницу вечером, как раз Шаббат заходил, нас поселили в гостинице рядом с аэропортом. Скромные номера, бассейн, завтрак с кучей йогуртов и салатов… Что мы видели тогда, по той жизни? Я еще про себя тогда думала, смогу ли я когда по жизни позволить себе такую роскошь? А кругом сплошной Восток: пальмы, жара да жестикулирующие сплошь чернявые люди. Никакой Европой и не пахнет. Вечером совещались всей семьей: куда же ехать? Иерусалим, Тель-Авив? И тут я вылезла со своей „мечтой-Швейцарией“. Такси бесплатно давали на доставку. Приехали мы в какой район ночлежек в Тверии, где нары стоят в номерах и мужики выходят на двор мочиться. Это и щас довольно специфичный город-курорт. Отдыхать приятно, жить – не очень. Жара там просто страшенная, он как в котловане расположен. Короче – полный пердимонокль! Папуля крякнул, посмотрел на мой живот, взял маму и уехал на разведку в Хайфу. Там нам знакомые знакомых помогли найти и снять жилье. А наплыв репатриантов был какой-то ненормальный! Каждый день прилетали тыщи и тыщи!»