Три поцелуя. Питер, Париж, Венеция.

– Сегодня никак, в кондитерскую привезут новое оборудование. Я должен принять, – прижал Жак ее тело еще сильнее к своему. Обвил руками, пустил корни.

– А говорил, будешь тенью, – она почувствовала, как он твердеет.

– Разве у тени не может быть своего дела?

– Теневой бизнес. Понимаю. Ладно, буду ждать свою тень вечером дома, – развязала она его руки, развернулась и к своим апельсиновым долькам прибавила еще две его.

– Это тебе, – протянул я ей поводок.

– Мой личный слон?

– Да, твоя собственность.

– Недвижимость.

Слонами торговала женщина. Я купил одного из тех, что были привязаны к газовому баллону в компании других животных, будто этот баллон был их матерью.

Едва Катя взяла его за поводок, как у нее зазвонил телефон.

– Это подруга, я должна ответить.

Разговаривая, Катя любовалась на животное:

– Некоторые с головой уходят в материнство, потому что больше не видят себя ни в чем. А знаешь, почему они не видят? Муж заслонил.

– Муж-слон? – вмешался муж в разговор и толкнул мне в лицо воздушного слона. – За таким как за каменной стеной.

– Ай! Слоны атакуют! – отбилась от розового слона Катя, – это я не тебе, – крикнула она в трубку. – Иди ты! – замахнулась на меня слоном Катя, зажав трубку рукой, и продолжила болтать: – Сначала ждешь предложения, потом ребенка, потом мужа с работы, потом просто ждешь, потому что больше ничего не умеешь.

Неожиданно она отпустила нить, и слон оказался на свободе. Он с удивленными глазами начал подниматься в небо.

– Как ты думаешь, он вернется? – обратилась Катя ко мне.

– Не уверен, – ответил я.

– Он не вернется, – ответила она в трубку. – Не надо было его надувать.

– Ты про слона?

– И про слона тоже, – снова зажала трубку Катя. – Женщина не хочет понять, что мужчины тоже люди.

– Еще какие.

– Настоящего еще надо вырастить. Люби своего мужчину, в один прекрасный день он станет настоящим, – отвечая в трубку, посмотрела Катя сначала на меня, потом на слона, который уже прогуливался по крышам близлежащих домов.

На меня посмотрело пасмурное окно. Налицо были все признаки понедельника. Если бы не сирень. Сирень висела гроздями и пахла дождем. Жутко захотелось сорвать ветку, как делали это в детстве, чтобы подарить маме на д. р. Сейчас дарить было некому, но за сломанной веткой могло открыться солнце. Я не стал ломать куст. Скоро в окно забарабанил дождь. Как великий Джи́нджер из группы Cream, нудно, но талантливо.

Мы с Катей топтались поочередно и вместе сначала в ванной, в спальне, потом на кухне, в коридоре. Утром мир топтался на месте, будто переживая на старте. Дальше ступени лестницы… мы летим исполнять свой долг… потом эти ступени отвалятся, как у космического корабля, и все достигнут созвездия выходных.

Он и она уже в коридоре, между ними отношения. Обычно отношения развиваются так: он на работе, она скучает, она у подруги, скучает он, он и она дома, оба скучают, он уходит, она уходит, оба скучают, но каждый в свою сторону. Наконец, он и она, насмотревшись в другую сторону, начинают скучать друг по другу, они понимают, что не могут без.

– Перчатки свои взял?

– Может, я хочу вернуться.

– Опять руки будут мерзнуть. На улице дождь.

– С тобой мне и так тепло.

Знакомых женщин у Жака было много, но лишь одна не давала покоя, остальные давали, только покой этот ему был ни к чему, он и не брал, знал, что рано или поздно наскучит обоим.

– Красивые слова.

– Комплимент, между прочим.

– Все комплименты только на кассе.

– Когда кассирша просит паспорт, это, конечно, приятнее.

– У меня нет времени с тобой бороться, – сунула она мне в руки перчатки.

– Жаль, я бы сейчас с удовольствием сдался твоим объятиям.

– Тебя люди ждут.

– Не меня, эклеры.

– Это не важно. Важно, что ждут.

– Тебя тоже ждут экспонаты.

– О да, эти самые терпеливые.

– Вечером свожу тебя в одно занятное место.

– Где встретимся?

– Под зонтом.

– Давай завтра, Пьер, я так устала.

– А так? – наваливался он сзади, зачерпывая мою ягодицу себе в ладонь. – Не попа, а орех. Орешек знаний тверд, но все же мы не привыкли отступать. Время собирать орехи.

– Я же сказала, что я не хочу.

– Ты еще сама не знаешь, чего ты хочешь, – прикладывался он к моему влагалищу губами.

– Мне нужно срочно в отпуск, на море, – все еще пыталась я общаться с ним образно. Иногда Пьер это понимал.

– А что, батарейки подсели?

– Я подсела на вид из окна, сижу пью кофе, ничего не меняется. Кофеизм.

– Будет тебе море! – встал с постели и открыл окно на ночной город Пьер. Погрязший в огнях город действительно напоминал море в августе, когда в его водах начинает спариваться планктон, и каждый оргазм как вспышка. А их миллионы.

– Видишь, как волнуется.

– Это мы, букашки, волнуемся, а море – оно спокойно всегда, оно большое, оно вечное, его никто не уволит с этого места, ему никто не изменит, его будут любить вечно, море, оно всегда, чего ему волноваться.

Пьер посмотрел на меня восхищенно. Он, как никогда, был в одних носках. На его ноги наступала ночь. Длинные черные гольфы почти до колен. «Ну, какой после этого может быть оргазм?»

– Ты самая красивая рыбка этого моря.

– Рыбки в маленьком аквариуме плохо растут или вообще не растут, приспосабливаются. Для роста нужно пространство.

– Почему некоторые люди такие бесчувственные? – отпустил Пьер занавес на море и сел на кровать.

– Спят без любви. Все у тебя будет хорошо.

– Почему ты так решила?

– Потому что я тебя не люблю.

Он был настолько благовоспитанным, что ей не грех было ему отказать.

«А тебя мне хочется покурить, затянуться тобой поглубже. Сделай инъекцию в вену или хотя бы под кожу, не проверяя даже срока годности… Полностью тебе доверяя – а-а. Я-а-а это Ты. Я-а-а улетела-а-а».

Иногда Пьер пытался ее понять и встречал после работы дома с горячим ужином и цветами. Он пытался, но не понимал. Она понимала, что греться прошлым, все равно что холодными батареями.

У этой осени был особенный запах, она пахла дождем, воспоминаниями и палой листвой. Даже желтые листья не радовали, тоже пахли холодными батареями, которые какой-то оптимист выкрасил в желтый. Мир замер. Еще бы женщина прошла так же красиво, как и лето.