Страница 106 из 129
– Конечно. Кота с утра покормила, мужа не успела.
– Вот и добрались до истины.
– В каком ты сейчас статусе?
– Именно сейчас? Непринятый вызов.
– Всему вас надо учить, отправь ему эсэмэску: «Прежде чем ты уйдешь, исполни мою последнюю просьбу».
«Какую?» – спросит он тебя.
«Возьми меня с собой».
Все, процесс окончен, все свободны. Давайте, музыку.
* * *
Беспокоила пустота, которая захватила дом, теперь же захватывала ее саму. Книги не помогали, от них дома тошнило, одни были слишком комичными для данного состояния, другие – слишком трагичные, но главное, и в тех и в этих она не находила себя. Ведь романы на то они и романы, чтобы найти там себя. «Хоть садить и пиши для себя самой». Она все время думала об этом фильме, сценарий был зачитан до ветхого. Перед глазами все время стоял режиссер с камерой, в объективе – дочь. Мать, где же сейчас она? В своем книжном доме? Ей, матери, нужны были подсказки, так как она не знала, как ей следовало существовать дальше, продолжать бороться против этой кинопанорамы или сдаться и самой крикнуть «Мотор», если первое означало – идти против чувств дочери, то второе – против своей воли.
Стив был человек-вулкан, человек – неожиданность, человек-действо. В отличие от многих мужчин, он умел делать сюрпризы. Вот и сегодня перед входом в палату мать охватило какое-то смутное предчувствие, именно предчувствие смуты, необузданной, революционной, охватило Княжну перед свержением с престола. Тревога, что именно сегодня ее свергнут с позиции самого близкого дочери человека, разжалуют и переведут на другую должность. И кто? Этот самозванец. Этакий Гришка Отрепьев в лице Стива. Холодная ручка двери легко поддалась, дверь робко открыла комнату. Яркий рыжий цвет брызнул Княжне в глаза.
– Мама, – воскликнула дочь. – Смотри, какая красота, – развела она руки. – Не палата, а апельсин. Мать поцеловала дочь, сухо поздоровалась с киношниками, начала выкладывать что-то из сумки.
– Как ты угадала? – смотрела Лиля на мать, которая выложила на ее столик вместе с другими фруктами – несколько апельсинов.
– Как вам? – спросил ее Стив. – Белый цвет слишком торжественный, слишком траурный. Теперь в этой комнате всегда будет царить позитив. Вам же не нравился белый?
– Нет.
– А рыжий?
– Мне? Не знаю. Что скажут люди в белом?
– Я им предложил поменять еще и халаты, но они отказались.
Палата была завалена полевыми цветами. Именно полевыми, потому что букеты из классических роз могли бы так или иначе добавить дню рождения траурных лепестков. В окна лился апельсиновый сок, прямо подставляй стакан и пей.
В комнате кружили бабочки. Лиля была вне себя от счастья. Веснушки соскочили с ее лица и пустились в пляс. Такой счастливой я видела ее, только когда впервые прокатила ее на карусели. Улыбалась она удивительно искренне, впрочем, как и грустила.
* * *
Солнечный паук прял тонкую шаль из солнечных лучей, чтобы потом связать из них паутинку, расставить силки меж деревьев и ловить цокотух.
Солнце спокойно смотрело на вырытые искусственные озера и реки, на посаженые полмиллиона новых деревьев, которые смешались с местными, как и местные жители с приезжими, те, в свою очередь, бродили, бегали, велосипедили по извилистым дорожкам Булонского леса. На входе мы взяли напрокат велосипеды и дальше поехали верхом. Повсюду люди шуршали словами и фотографировались, кто на фоне памятников, кто на фоне цветущих деревьев – было видно: одним не хватало славы, другим – внимания.
– Аллея Маргариты, – объявил Пьер.
– А аллеи Мастера здесь нет, случайно?
– Не знаю. Есть город мастеров, если тебе интересно, – пытался ехать не сзади, а рядом со мной Пьер.
– А город Маргарит? – продолжала издеваться над Пьером Кэт.
– Ночью. Ночью Булонский лес превращается в место сбора парижских проституток.
– Ты куда меня ни сводишь, везде они. Франция одержима. Я прямо начинаю волноваться.
– Мне нравится, когда ты волнуешься.
– Я за себя волнуюсь.
– Не бойся, это было давно, – сделал паузу Пьер. Катя остановилась. – Во время Столетней войны, когда Булонский лес был одним из самых опасных мест. Мне было одиноко, пока здесь я не нашел свой приют среди воров и преступников.
– Я уж подумала, сейчас ты откровенно раскроешь все карты, и я полюблю тебя за твои пороки, – рассмеялась Катя и снова надавила на педали.
– Слова – вода, они не могут быть откровенными… – выехали мы к тихому пруду, где ивы полоскали волосы. – Смотри, дерево собралось нырять, – указала я на ниже всех склонившуюся к воде иву. – Не, не нырнет, вода холодная. «Наша бы нырнула», – подумала я про себя. – Может, искупаемся? – провоцировала Кэт.
– Может, не здесь?
– Извини, я тебя перебила. Так что может быть откровенным?
– Секс – самое откровенное, что может случиться между мужчиной и женщиной.
– Тише, – поднесла палец к губам Катя. Ей показалось, что парк услышал заветные слова: женщины оглянулись, мужчины подняли головы. Навстречу нам шла парочка. Рядом он и она, настолько разные, что пути их не пересекались. Две независимые параллельные прямые, двое детей, как два ребра, которые их соединили в один квадрат любви. Женщина катила коляску с двойней. Дети не спали, ныли.
– Ноев ковчег, – усмехнулась Катя, едва семья прошла.
– Ага, Адам и Ева. Будь я депутатом, поставил бы ребром вопрос, чтобы женщина не работала по субботам.
– Мне кажется, Ева у Адама не работала вообще. Потому что он был мужчиной щедрым, он не просто ставил вопросы ребром, он даже своего ребра не пожалел, лишь бы женщина была, была счастлива.
Кажется, Адам услышал нас, он перехватил коляску у Евы и теперь катил ее сам. Семейство скрылось за деревьями, мы с Пьером удивленно переглянулись.
– Кстати, Булонский лес и сегодня ассоциируется с центром разврата, не меньше, чем площадь Пигаль.
Катя не стала уточнять, почему семья оказалась здесь кстати.
– В прошлом Булонский лес был местом, где собирались жрицы любви. И даже существовали карты аллей и проездов, где находились девушки, оказывающие интимные услуги, – продолжал лекцию Пьер.
– Представляю: все эти люди, которые днем здесь бегают трусцой, катаются на лодках и устраивают пикники, в полночь превращаются в сутенеров, шлюх и насильников, в поиске заработка и удовольствий.
Скоро люди отстали, встречаясь все реже и реже. Мы крутили педали, пытаясь на ходу вести легкую беседу:
– Чувствуешь, людей все меньше?