Страница 101 из 129
Фортуна рассмеялась шутке. Грусть ее улетучилась куда-то.
– Да, да, именно так. Ты понимаешь, что ни пятницы, ни субботы у тебя уже нет, потому что вина выпито чересчур, – Павла несло. Будто в него вселили бесстрашного Робин Гуда, а в нее верную Жанну д’Aрк, та молчала о личном, как на допросе, этот палил из глазниц стрелами Амура.
– Павел, ты как тот приятный незнакомец, который поднимает что-то и протягивает: «Это ваше?» – «Да, спасибо», – принимает девушка поднятое настроение.
– Правильно, грустить не наш метод, потому что времени в обрез. Женщине, чтобы поднять себе настроение, достаточно надеть новое платье.
– А мужчине?
– Пусть попробует подарить.
– Я понимаю, что платье – это образное, но все равно, жаль, что не все знают об этом.
– Всем не надо, одного достаточно.
Стоило только ей рассказать о себе, как я почувствовал себя иностранцем, праздно шатающимся по закоулкам ее души, который считывал непонятные вывески над дверьми, запивая чужой язык вином прямо из горла. Стоило бы мне только ее поцеловать.
– Я так поняла, что тебя с Парижем тоже что-то связывает?
– С чего ты это взяла?
– С холодильника, – указала Фортуна на холодильник. На нем, словно заблудившись в снегах, один в поле магнитик в форме Эйфелевой башни.
– С тобой страшно, ты читаешь меня как книгу.
Она действительно оказалась бокалом хорошего вина на этот вечер, а может быть, даже на… математику не хотелось загадывать на большее, не найдя доказательств.
С первого взгляда она запомнилась мне изящной цитатой, настолько изящной, что захотелось окунуться в роман.
Но у каждой виноградной лозы есть своя косточка и своя обратная сторона. Стоит только начать строить планы, как захочется въехать в это недостроенное здание, чтобы вместе возводить сорванную ранее крышу.
Тем более опыт уже был: «Как у всякой женщины, у нее тоже случались истерики. Не от хорошей жизни и не от плохой, скорее от среднестатистической, бытовой. Они как случайный секс: выплеск эмоций и болезненное ощущение. Иногда она пускала в ход руки. Ее маленькие кулачки бились мне в грудь. Я не отвечал. Я знал – еще несколько пропущенных вызовов, и она успокоится».
Опыт надо было куда-то деть, куда-то засунуть, чтобы он не торчал, не мешал новым впечатлениям. Он как хищник может сожрать любую влюбленность. Как умудренный положением чиновник может задвинуть твои стихи в стол.
– Мы, кажется, отвлеклись от темы.
– От Парижа? – спросил Павел.
– От белого. У меня давно не было в жизни шампанского.
* * *
– У тебя будут расходы, вот тебе.
– У меня есть деньги.
– Сколько?
– 560 евро.
– Значит, будет немного больше 10.560.
– Козырная карта.
– Что такое козырная?
– Не знаю, как по-французски. В общем, джокер.
– Джокович.
– А говорили, что французы скупые.
– Французы – да, бретонцы – нет.
– А ты бретонец?
– Не путать с британцами.
– Я в курсе, ты мне уже рассказывал.
– Поедем туда, ракушки собирать? Я познакомлю тебя со своей матерью. Там красиво, там приливы, там отливы, морские гады и сидр на любой вкус.
– Важнейшим из всех искусств является вино.
– Красиво.
– Это не я сказала, я просто кино променяла на вино.
* * *
Квартира Пьера располагалась почти в центре, в высотном доме: окна от пола до потолка выходили на чужие крыши домов, черепичные и жестяные, прямые, покатые и съехавшие, они говорили только об одном, что в этом городе легко было сбрендить, и километры длинных полупрозрачных штор – все, о чем я мечтала когда-то. Вот они мечты, хочешь – раздвинь, дай место солнцу в твоей жизни, подойди к окну совсем голой, представь себя на улице красных фонарей, устрой Парижу пип-шоу одной своей походкой. Женщине не важно, куда идти, главное идти, и чтобы ножки были красивые, и все это видели. Хочешь – задрапируй стекла так, чтобы никто не увидел твоих желаний, твоих капризов, той гражданской войны, что могла вспыхнуть в любой момент в твоем внутреннем мире.
Катя так и сделала, обнаженная, она подошла к окну и посмотрела на залитую солнцем улицу: «Мы идем, чтобы когда-нибудь поехать, потом мы долго едем, чтобы когда-нибудь припарковаться у своего частного дома, в конце концов каждый находит свой Париж. Жизнь – расстояние между тобой и целью. Чем ближе к цели, тем дальше от себя». Чтобы уйти от себя, Катя прошла в гостиную и стала рассматривать стены. В это время Пьер вышел из ванной, обвязавшись полотенцем вокруг талии.
– Сколько тебе здесь? – не глядя на него спросила Катя.
– Два года.
– Очень похож на девочку. А здесь?
– Двенадцать.
Потом 16, 20, 30. «И все время с мамой», – заметила она про себя. «Матери не важно где, главное – поближе к детям, к сыну. Как она отпустила тебя одного в Россию?»
Ей вспомнилась выставка фотографий на одной из улиц в центре города. Фотографии были с видами Парижа и наложены фоном одна на другую. Одни были сделаны сто лет назад, другие сейчас. «Некоторые люди становятся фоном всей твоей жизни».
– У меня до сих пор нет ни одной твоей фотографии, – окликнул ее Пьер.
– Я не люблю свои фотографии… я там молодая.
– Ты всегда будешь молодой.
– Хватит искусственных цветов.
– А как же память?
– Разве память – это фотографии? Фотографии скорее памятки, чтобы не забыть. А сама память – музей пережитых впечатлений.
– Память не дает нам забыть друг друга ни на минуту.
– Памяти бывают разные, одни, как фотографии, лежат в альбоме, другие – тату на коже, навсегда.
– Твой образ стерся,
будто выключил кто-то свет.
Да,
есть фотографии,
и голос записан в памяти,
только прикосновений нет.
– Красивые стихи.
– Потому что женские.
Под фотографиями полки с книгами. Полки книг стоят в ряд, словно французские солдаты в разноцветных мундирах. Все говорят на французском; будто пленные среди них – учебник по английскому и томик русской поэзии, который я подарила когда-то Пьеру. Открыла и узнала свой почерк на первой странице:
«Я чувствую, что делаю что-то неправильно, но если я перестану делать так, я перестану чувствовать».
Закрыла и оставила в плену.
– Учишь? – дотронулась Катя до учебника по английскому.
– Нет. Надоело. Английский язык как секс: или ты им занимаешься или продолжаешь вздыхать на родном.