Страница 81 из 113
Я напрягаюсь, боясь за Алтею. Обычно она такая робкая девушка.
— Что ж, для меня честь быть здесь, — вставляет мужчина, которого я принимаю за отца Фейт. — Никогда не думал, что нас снова пригласят после того, как раскрылся мой маленький секрет. — Он указывает на Фейт.
Фейт выплевывает чай.
— Секрет? Я человек.
— Не смей говорить в таком тоне, — огрызается ее бабушка. — Он оказал тебе услугу, признав тебя сейчас. Он мог оставить тебя гнить с этой матерью-шлюхой навечно.
— Довольно! — гремит Мэрион.
— Мэрион… — шепчет Фейт, словно не хочет, чтобы остальные нас слышали.
— Они не имеют права так с тобой разговаривать, — отрезает Мэрион.
— Я буду разговаривать со своей дочерью так, как пожелаю.
Вскоре за столом начинается безумие.
— Что происходит? — спрашиваю я.
Королева в восторге хлопает в ладоши.
— Я так рада, что вы спросили, леди Айви. — Толпа замирает. — Добро пожаловать на мой следующий урок. Любая жена Брама должна научиться терпеть сплетни и слухи. Что может быть лучше для проверки, чем заставить ваших друзей и семью высказать вам всё, что они на самом деле о вас думают? Ваши близкие околдованы: они будут говорить только правду, без фильтров вежливости или заботы о ваших чувствах. Когда они выйдут из этой комнаты, они забудут, что этот день вообще был.
Но мы-то будем помнить. Это подразумевается само собой. Нам придется жить с тем, что мы узнаем сегодня.
Олений череп, ужасная музыка, горы еды — теперь всё встало на свои места. Королева устраивает нам не обычный праздник. Это похоже на пир фейри, которые я раньше только воображала. Раз уж все, кроме нас, забудут об этом, она решила закатить именно ту вечеринку, которую сама хочет.
Она просто хочет развлечься, вот и всё. Я вспоминаю слова Эдуарда: после вечности остается только скука или ее отсутствие.
Шум разговоров возобновляется. Эмми заливается слезами из-за чего-то, сказанного ее матерью, и бросается к выходу. Она дергает дверь, но та заперта.
— Вы должны продержаться час, — объявляет королева, наблюдая за нами с блеском в глазах.
Я поворачиваюсь к своей семье.
— Это я два года назад пролила ту бутылку чернил на твою любимую шаль, — говорит Лидия. — Прости, что свалила вину на кота кухарки.
— Я знаю. Твои руки были испачканы черным, а ты ужасно лжешь, — отвечаю я.
Моя самая худшая часть меня порывается спросить их о вещах, ответы на которые я на самом деле знать не хочу, — например, кто из нас у матери любимица, или любит ли меня Лидия так же сильно, как я ее.
Но есть только одна вещь, которую я действительно хочу знать.
— Ты могла бы просто сказать мне… — начинаю я, обращаясь к Лидии. Ей не нужно, чтобы я заканчивала фразу. «Ты могла бы сказать мне, где ты на самом деле была те две недели, когда пропадала».
Лидия вздыхает, измученная:
— Айви, я не помню, где я была. Это одно сплошное белое пятно.
Она обязана говорить правду. В желудке скапливается тошнота.
— Ты вообще ничего не помнишь?
— Ни одной крошечной детали. Но мне снятся сны. — Ее голос затихает, становясь мягким и далеким.
— Что это значит?
— Не знаю. Я не могу объяснить это лучше.
Моя мать наблюдает за нами с тем самым жутким остекленевшим взглядом.
— Думаю, теперь твоя очередь говорить правду, — говорит мне Лидия.
Я так отчаянно пыталась быть идеальной сестрой, спасти нашу семью от краха любыми средствами, подавляя в процессе свой гнев и собственные желания. Я делала всё это, потому что люблю своих родителей и люблю Лидию так сильно, как никогда не смогу объяснить. Но гнев во мне снова поднимается — тот ужасный прилив боли, который я не в силах остановить. Ее гораздо легче любить, когда она не стоит прямо передо мной.
— У нас был план, Лидия, и я не могу понять, почему ты его бросила.
— Айви… — она произносит мое имя, как предупреждение. Это единственная тема, к которой все еще слишком опасно прикасаться — не ее исчезновение, а ее третье и последнее предательство.
— Мы заключили пакт, — говорю я. — Мы всё продумали. Ты должна была выйти за Персиваля Чапвика, я собиралась жить с тобой вечно, и мы были бы счастливы. Я никогда не была создана для всей этой жизни. — Я обвожу жестом свое платье, высокую прическу и стены дворца. — Это ты была создана для высшего общества. Ты всегда была идеальной, милой и доброй.
— Я не могла это выносить! — Лидия вскакивает из-за стола, опрокидывая стул позади себя. — Я была идеальной, милой и доброй, а потом однажды осознала, что мне никогда не разрешат быть никем иным. Ты, мать и отец — вы все водрузили меня на этот пьедестал, о котором я не просила. Я не могла жить там вечно.
— Мы должны были быть вместе!
— Ты злишься на то, что мы не вместе, или на то, что тебе наконец-то пришлось повзрослеть и взять на себя хоть какую-то ответственность?
Это ранит так же сильно, как удар.
— Я взяла на себя всю ответственность! Ты взвалила всё на меня. Я недостаточно сильна, чтобы вынести это — это была не та роль, которую я должна была играть.
— Это была детская фантазия, Айви. Я никогда не собиралась выходить за Персиваля Чапвика. Я думала, что мы просто играем в игру, когда я давала тебе обещания. Это никогда не было по-настоящему.
— Для меня это было по-настоящему! — Это был фундамент, на котором строилась моя жизнь, и он рухнул у меня под ногами. Я не под заклятием королевы, но не могу перестать говорить правду. Да и какое это теперь имеет значение? Она всё равно ничего не вспомнит.
Мы обе плачем — крупными, некрасивыми слезами, которые невозможно остановить.
— Я не хочу, чтобы ты меня ненавидела, — говорит Лидия. — Мне жаль, что я не помню сделки, которую заключила. Всё, что я знаю, — это что я вошла в тот тронный зал и запаниковала. Я представила себе жизнь такой же ограниченной, как у нашей матери, и не смогла этого вынести. Я не знаю, что на меня нашло.
Я чувствую невыносимую вину. Какой смысл делать всё возможное, чтобы спасти семью, если я не могу спасти свою сестру — человека, которого люблю больше всех на свете — от собственного яда?
— Я не хочу тебя ненавидеть! — Мой голос срывается, эхом разносясь по мраморному залу. — Ты всегда была самой красивой, самой утонченной, самой любимой из нас. Ты не понимаешь, каково это — жить в твоей тени.
Она делает шаг ко мне, а я отступаю, грубо стирая рукой слезы с лица.
— Ты была
совершенством
.
Она в отчаянии вскидывает руки.