Страница 72 из 113
Дыхание Эммета через долгое время становится ровным, и я решаю, что он, должно быть, уснул. Это придает мне смелости задать вопрос, который не давал мне покоя.
— Ты всегда был в поиске идеальной Майской королевы?
Я снова переворачиваюсь на бок, чтобы посмотреть на него, но он остается лежать на спине. Я вглядываюсь в его профиль, очерченный лунным светом, льющимся из окна.
— Я надеялся, что ты спишь, — отвечает он.
— У тебя громкая репутация. Это всё было лишь притворство?
— По большей части, — признается он. — Но не всё.
Я ненавижу то, как больно слышать это признание.
— Хочешь знать правду? — спрашивает он.
— Всегда.
— Младшая дочь Тремейнов встречалась кухонной прислугой. Я просто стоял на стреме, а потом придумал легенду, когда двух влюбленных чуть не застукали.
— А Кристин Камбер?
— Зацепилась туфлей за шпалеру, пытаясь перелезть через садовую стену, чтобы незаметно вернуться в спальню. Я просто помогал ей освободиться. Вечеринки её утомляют.
— Значит, ни один из слухов не правдив? — спрашиваю я.
— Ни один из самых популярных. Я не святой, просто я достаточно осторожен, чтобы не попасться. Свидание у меня было на самом деле с Джорджией, сестрой Кристин, хотя мы неплохо умели хранить это в тайне. А в остальном — у меня было достаточно интрижек с горничными, барменшами, доярками.
Я не могу понять, шутит ли он.
— И Фейт, — добавляю я.
Эммет замолкает.
— И Фейт.
— Ты говорил, что не любишь её.
Он сминает простыни в кулаках, прежде чем ответить:
— Мы с Фейт причинили друг другу боль, потому что не были теми, кто нужен был другому. Я был слишком зациклен на себе, чтобы относиться к Фейт с тем уважением, которого она заслуживала, а она не любила меня так, как мне того хотелось. Мы были неуклюжи, и многое сломалось, но это не значит, что какая-то великая история любви была разрушена. Мы с Фейт поговорили, теперь мы друзья. Могу тебя заверить: она меня не любит, а я — её.
Я ожидаю почувствовать ревность, но вместо этого мне становится просто грустно за него.
— Мне было всего восемь, когда отец отдал меня, — говорит он. — Я так отчаянно жаждал любви, что искал её повсюду. Прислуге, которая каждый день разжигала в моей комнате камины, приходилось постоянно менять график, потому что я начинал слишком к ним привязываться и умолял остаться со мной. По ночам, когда я должен был спать, я пробирался в конюшни и читал лошадям сказки, будто они были моими друзьями, хотя конюхи твердили, что это не так. Первые несколько лет после ухода отца я по ночам писал ему письма, подробно описывая всё, что сделал за день. Я думал, настанет день, мы воссоединимся, и он захочет узнать обо всем, что я пережил в его отсутствие. Но я перестал в это верить уже довольно давно.
Мне хочется протянуть руку, коснуться его, утешить, но я не могу.
— Мое признание в том, — продолжает Эммет, — что я вырос без семьи, в продуваемых сквозняками дворцовых комнатах, где моей компанией были лишь гувернантка, наставник да батальон игрушечных солдатиков. Всю свою жизнь я провел на коленях, выпрашивая крохи любви. Не знаю, настанет ли когда-нибудь время, когда я перестану быть таким голодным до неё.
Угрюмый нрав Эммета, его безрассудство в делах сердечных — теперь всё встает на свои места.
В ответ я решаюсь на собственное признание:
— Иногда я боюсь, что меня слишком баловали. Мне кажется, родители и сестра любили меня так сильно, что я совершенно не готова к миру, который не любит меня так же.
— Единственный человек на свете, в чьей любви я уверен — это Брам, — отвечает он.
Словно одержимая, я протягиваю руку через пустоту между нами и сжимаю его холодную ладонь. Он отвечает крепким пожатием, и я сжимаю его пальцы в ответ.
Я могла бы полюбить тебя. Позволь мне полюбить тебя…
Но я не могу, и он знает это так же хорошо, как и я.
Я буду принадлежать Браму, или не буду принадлежать никому.
И теперь единственное, что мне остается — это жить с этой правдой.