Я пережила Румбулу

— Вот, слушай, — говорит она строго. — Бог велит тебе идти назад. Жить ты должна у нас, а в городе погибнешь. Идем и не раздумывай!　

Я не возражаю, может, она и права.　

— Но где же мне спрятаться? — с испугом спрашиваю ее.　

— Пойдешь в лес.　

Уверенные в правильности решения, мы с ней пускаемся быстрым шагом назад в сторону дома. Я все думаю об Оливии. Простая деревенская девушка, но сколько в ней человечности, необыкновенной мудрости и чутья. Сколько раз она меня выручала из смертельной беды! Я начинаю уже верить, что это — мой ангел-хранитель…　

Не доходя до хутора, Оливия велит мне подождать в лесу: она сбегает принесет мне еды втайне от родителей. Скоро она вернулась и вместе с корзинкой еды принесла мне нашу старую лесную находку — заржавевшую лопатку.　

— Вот видишь, говорила я тебе, что она пригодится, — сказала Оливия торжествующе.　

— А теперь иди лучше всего в наш малинник, туда никто не заходит. Жди меня завтра. Я хочу сама посмотреть и точно знать, где ты будешь прятаться. Иди и не бойся, я буду тебя навещать, — подбодрила она меня, видя мою нерешительность. Мы расцеловались и расстались. Я пошла вглубь леса километра за три от Вилюмсонов, где мы с Оливией не раз бродили, собирая малину.　

Дальше лес прерывается, превращаясь в болотистые заросли и трясину — там много клюквы. Это облюбованные нами ягодные места.　

Ночь выдалась очень сырая, холодная, хоть стоял только сентябрь. Я сижу на пригорке и прислушиваюсь к малейшему треску и шороху, держу наготове спички — мое единственное оружие против волков. С нетерпением жду утра. Леса здесь дремучие, темные и тянутся на десятки километров. От неподвижности я сильно промерзаю, колотит озноб.　

Едва только рассвело и можно было различить, не приближается ли кто, я начала быстро двигаться взад-вперед, чтоб согреться и отойти после этой не по сезону промозглой ночи.　

Затем я принялась подыскивать укромное место, где бы лучше вырыть убежище.　

Я остановилась на невысоком пригорке. На нем раскидистая сосна, сплошь заросшая высокими кустами малинника. Здесь я принялась копать яму. Корни сосны и соседних деревьев переплелись неглубоко под поверхностью. Я расчистила их и стала рыть, так что моя яма в конце концов оказалась покрытой корнями.　

Яму я выкопала такой глубины, чтобы, улегшись, полностью скрыться.　

К вечеру пришла Оливия и одобрила мое сооружение: ей понравилось и место, совершенно неприметное издалека, и маскировка самой ямы — корнями и ветками. Она рассказала, что полицаи меня не забыли и снова приходили на хутор проверить, ушла ли я в город.　

Она пробыла со мной до темноты, рассказала о новостях, слухах, о том, с кем виделась в Риге. На прощание она обещала регулярно меня навещать и приносить еду.　

Вторую ночь я уже проводила в своем собственном «жилье», с трудом втиснувшись в яму, кое-как улегшись горизонтально. Совсем вытянуться было невозможно: яму я по неопытности выкопала в обрез, а лежать можно было только головой вниз: сверху с корней беспрестанно сыпался сухой песок при каждом моем движении и при каждом порыве ветра, колебавшем дерево и теребившем оголенные корни. Лежу, но заснуть не в состоянии.　

Меня не оставляют навязчивые мысли: кажется, что это могила, тут я и скончаюсь, становится жутко.　

Сверху из глубин леса раздаются крики зверей, но они меня не пугают, будь это даже волки: я уже давно свыклась с жизнью в лесном одиночестве. Страшнее всего — это шаги приближающихся людей, меня от них инстинктивно лихорадит, сжимает сердце.　

На другой день я расширила свое убежище, чтобы в нем можно было нормально лежать, унесла подальше весь выкопанный песок и нарвала для подстилки сухой высокой осоки.　

Идут дни. Оливия все не приходит. Мне становится тревожно, не случилось ли у них чего худого, за себя мне уже здесь не боязно, но что у них сейчас на хуторе?　

Может, их угнали в Германию или забрали на принудительные работы? Времени для раздумий у меня бесконечно много.　

Но вот однажды, примерно через неделю, я услышала отчетливо немецкую речь. В лесу фашисты! Это страшное открытие вызывает во мне рой лихорадочных мыслей. Но куда мне еще бежать, если опасно даже в этом отдаленном лесу?!　

Я еще лучше замаскировываю вход и надолго залегаю в яме. Лежу неподвижно и вслушиваюсь. Отчетливо слышу, что немцы пилят деревья, стучат топорами, вбивают гвозди, разговаривают, смеются. Должно быть, они окапываются, сооружают здесь бункера-землянки.　

На рассвете я бесшумно вылезаю из своей норы и кустами ухожу подальше от этого места собирать грибы. Брожу с корзинкой по лесу. Неожиданно возле меня вырастает группа латышей в немецкой военной форме. Я склонилась к земле, якобы срезаю найденный гриб.　

Они подходят ко мне и спрашивают, что я здесь делаю.　

— Собираю грибы, — не поднимая головы, отвечаю я им.　

От потрясения у меня из носа хлынула кровь. Я вытащила носовой платок, зажала нос и укрыла лицо.　

— Где здесь дорога из лесу? — спрашивают они.　

Я им объяснила кратчайший путь к шоссе, и они ушли, а я еще долго не могла успокоиться от этой короткой, но смертельно опасной встречи. Прохаживаюсь, встаю, снова иду взад-вперед, все не нахожу себе места.　

Целый день я брожу по окрестному лесу, к вечеру подкрадываюсь к яме.　

Недалеко от моей ямы теперь развернулось большое строительство, должно быть, немцы планируют засесть здесь надолго.　

Уже пошла вторая неделя, а Оливия все не приходит. Что бы могло у них случиться? Голода я не боюсь. Питаюсь тем, что днем нахожу под ногами, — продукты все равно давно уже кончились. Но страшнее всего — жажда. На весь лес кругом ни капли воды, жажду несравненно труднее переносить, нежели голод. Раз я спустилась к клюквенной низине в надежде напиться, там всегда было сыро, и в заросших лунках обычно стояли лужицы. А теперь, как назло, все пересохло, и земля затвердела. Я попробовала копать и копала так глубоко, как　смогла раскопать лопаткой, но так я и не добралась до водоносных слоев.　

Мне бы хоть смочить пересохшие губы и горло. Я рву клюкву и ем, но от нее жажда не проходит, а наоборот, разжигается сильнее.　

Однажды в лесу началась сильная пальба. Снаряды проносились, свистели и рвались один за другим. Повалились и вспыхнули пораженные взрывом деревья. Видимо, красные проведали о том, что в лесу — немцы, и принялись их «выкуривать».