Страница 44 из 56
— Кто здесь живет и сколько людей у вас прописано? Принесите, пожалуйста, домовую книгу! — приступает он к делу, обращаясь к хозяину.
Между тем в дом вваливается вся орава полицаев. Нас всех лихорадит, старушке делается плохо, ее укладывают в постель, старик Вилюмсон копается в каких-то бумагах, наконец вытаскивает домовую книгу и передает переводчику.
— А кто эта женщина? — спрашивают они обо мне.
Я лежу головой вниз ни жива, ни мертва. Подумать только — какой кошмар: пройти через столько смертей и невзгод, а тут, когда освобождение уже — рукой подать, когда красные стоят в 20–30 километрах отсюда, так глупо попасться в лапы зверей и погибнуть.
— Это наша знакомая, она помогает нам на огороде, — отвечает сбивчивым дрожащим голосом Фердинанд Вилюмсон.
Меня прошиб ледяной пот, слушая этот диалог полицая с хозяином.
— А почему она не вписана у вас в домовую книгу?! — заорал немец.
— Она только недавно приехала, и мы еще не успели пойти в управу, — продолжал Вилюмсон неуверенно оправдываться.
Я все не встаю, лежу, но во мне уже горит, бушует ураган, как в Румбульском лесу перед расстрелом. Я уже вижу, как меня будут расстреливать здесь же, на дворе, у всех на глазах, да и Вилюмсонов не пощадят, скосят до одного, дом спалят и сровняют с землей, всю деревню вырежут.
Один полицай направляется к моей постели и спрашивает:
— Кто вы такая?! Предъявите документы! Я резко поднимаюсь из под пальто, судорожно хватаюсь руками за голову, будто со мной приступ, глаза не поднимаю и начинаю истерично пересыпать по-латышски, что не понимаю немецкий, не знаю, чего от меня хотят. Переводчик повторяет мне по-латышски немецкое требование:
— Где ваши документы? Предъявите их!
Я сунулась под кровать, достала чемоданчик, стала рыться, перебирать вещи. И тут вмиг я вскочила, бросилась от них в сторону и стала кричать, как в припадке безумия:
— Я бежала от проклятых большевиков и все потеряла — и документы, и дом, и родных, и все, все!.. Я была в истерике.
— Откуда вы бежали? — продолжал переводчик допытываться.
— Из Гулбене (мы знали, что эти места уже освобождены). Я остановилась. Стою в той же позе: руки за голову, глаза вниз, проклинаю красных за разорение моей богатой усадьбы. Мгновение тишина. Одна лишь я всхлипываю. Затем один из немцев снова спрашивает, понимаю ли я по-немецки. Я покачала головой, на них не смотрю.
— Скажите ей, пусть она завтра же пойдет в город и явится для регистрации беженцев, там ее отправят в Германию, — сказал немец переводчику, и тот повторил фразу для меня по-латышски.
Они вернули Вилюмсону домовую книгу, попрощались, отдали по-военному честь и вышли.
Как пригвожденные, мы остались на своих местах, не веря глазам, словно все это во сне. Со слезами счастья Вилюмсоны расцеловали меня.
— Слава Господу, это Его всемогущая рука, — лепетали мы долго слова молитвы и плакали.
Из окна было видно, что полицейские от нас направились на хутор к Юркевичам и надолго там задержались.
А наутро с самого рассвета к нам прибежала с плачем жена Юркевича и рассказала, что у них было.
Полицаи схватили старика, допрашивали и пытали, угрожая расстрелом. Они требовали от него признания о месте нахождения дезертиров и выуживали сведения о соседях, спрашивали о Вилюмсонах и обо мне.
Но Юркевич держался стойко и честно, и никого не выдал. Поиздевавшись вволю, ничего так и не добившись, они в конце концов убрались, но пригрозили в случае разоблачения расстрелять всех.
В тот же день к нам снова пришли двое из вчерашних немцев напомнить, чтобы я не тянула с отъездом в город к беженцам.
Я как раз сидела перед домом на огороде и занималась уборкой грядок.
Выслушав их, я утвердительно покачала головой в знак согласия, как обычно, не посмотрев в их сторону, чтоб не заметили моих черных, запретных глаз. Они зашли в дом и то же самое повторили хозяевам. Когда они скрылись из виду, вышел отец Вилюмсон и потребовал:
— Уходи, и как можно скорее, не то мы все погибнем.
Я наспех собрала свою корзинку, взяла вещи, попрощалась и пустилась в сторону Риги.
Миновав проселочную дорогу, я приблизилась к шоссе. Меня предупредили, чтобы очень остерегалась этой главной магистрали на Ригу: она сильно охраняется, расставлены посты и проверяют документы.
Я хочу пересечь шоссе в стороне, а затем намереваюсь спуститься к Двине — говорят, по реке курсируют небольшие пароходы, и на них можно добраться до Риги, не подвергаясь проверке.
Иду не спеша, тщательно оглядываюсь вокруг, но тут недалеко у развилки вижу на велосипеде приближается женщина. Гляжу — едет Оливия. Увидев меня, собранную по-дорожному, она испуганно спрашивает:
— Куда ты направилась? Что с тобой? Мы обнялись, расцеловались и завернули в лесок. Я ей подробно рассказала, что произошло у нас в ее отсутствие и как случилось, что мне нужно было немедленно уйти.
— И куда ты теперь думаешь пойти? — в глазах у нее тревога и озабоченность.
— Не знаю, попробую в Ригу, пойду к Саше.
— Да ты в своем уме?! — прерывает она. — В городе паника, неразбериха, все летит у немцев к черту, вверх тормашками. Ты в город не попадешь и у девушек тоже остаться не сможешь, на каждом шагу вахта, ищут по домам.
— Но куда же мне деться? Здесь в деревне ведь тоже нельзя? — я прямо в отчаянии.
— Знаешь что? — говорит Оливия, словно размышляя. — У меня есть план, давай спросим Бога — как Он скажет, так ты и поступишь, скажет Он тебе идти в город — пойдешь, нет — возвращайся.
— А как ты думаешь у Него спросить и как мы поймем Его совет? — скептически возражаю я ей.
— Сейчас ты сама все увидишь.
Я стою и в ожидании наблюдаю, что она сейчас выкинет.
«Додуматься же — поговорить с самим Богом, она совсем спятила», — думаю я про нее.
— Пойдем на дорогу, — говорит она и тянет меня с собой. — Смотри, вот у меня две бумажки, — рассуждает она в такт своему колдовству и что-то помечает на одной из них. — А эта будет пустая, гляди, теперь я их заворачиваю, — и она скручивает две аккуратные трубочки, поясняя, что значит каждая.
Затем Оливия бросает их высоко вверх над дорогой и подбегает к трубочкам, внимательно вглядываясь, как они легли. Она их подбирает, разворачивает и начинает мне толковать; глаза ее сверкают, лицо одухотворенное, как у пророка.