Страница 46 из 56
Но до боли обидно смотреть, как они «мажут», прочесывая одну меня в болоте, вдали от тех, кому по праву должно было стать жарко от этих стараний. Но все равно мне и от этого радостно.
Я принялась ползти наверх к себе в яму. Снова град пуль и бомб, на этот раз с самолетов. Вот это здорово! Я чуть не подпрыгиваю от радости, я понимаю, что они предназначаются немцам, засевшим здесь поблизости.
Вползаю в яму, прислушиваюсь. Стрельба долго не смолкает. Я лежу и борюсь с жаждой, она меня уже измотала, но я заставляю себя из последних сил не поддаваться, не потерять сознание и здравый рассудок.
Но что же мне делать, как быть? Освобождение так близко, быть может, даже за этим лесом. Этой мыслью я только и живу, и продолжаю держаться. Ведь ясно, что чем больше будет сброшено бомб и страшнее огонь, тем ближе и мое спасение.
Я с нетерпением жду новой атаки, нового шквала огня.
Постепенно я привыкаю к приступам боев и перестрелок, и становлюсь к ним равнодушной. Проходят три недели. Теперь я решаю, что мне больше ждать нечего, нужно рисковать, иначе погибну от жажды. Я решаю пойти через линию фронта навстречу красным.
«Может быть, уже освободили хутор Вилюмсонов и потому Оливия не может прийти, — рассуждаю я сама с собой. — Сначала пойду к ним».
Я наполняю свою корзинку доверху грибами и, набравшись духу, направляюсь на рассвете мимо выстроенных немецких укреплений.
К удивлению, немцы меня не задерживают, должно быть, приняли за местную крестьянку, собирающую на заре грибы.
Я бросилась с жадностью к колодцу ближайшего хутора и, как пустынник, припала к воде. Нет в мире ничего вкуснее и благодатней живительной влаги! Перед хутором Вилюмсонов я остановилась и снова вволю напилась.
Осторожно подхожу ближе к дому и замечаю, что по двору ходят чужие. Я притаилась за кустами и стала дожидаться, чтобы кто-нибудь вышел из своих. Пристально вглядываюсь, что происходит на хуторе. Стоят немецкие автомашины, некоторые из них с разбитыми бортами — следы боев. Еще видны походная кухня, какие-то пушки, разговаривают солдаты — это немецкая воинская часть.
Наконец, из дома выходит старушка Вилюмсон и направляется к колодцу. Я выхожу ей навстречу. Она меня замечает и испуганно спрашивает:
— Откуда ты появилась? Мы же думали, что тебя послали с беженцами в Германию. Но ради Бога, не входи к нам, мне некуда тебя деть! Они сделали из нашего хутора казарму, — старушка была в панике.
— Не бойтесь, — успокаиваю ее. — Я у вас не останусь, я пришла только напиться, и мне нужно немного еды. И сейчас же уйду. Тем временем выходит Оливия. Я очень обрадовалась, увидев ее: ведь это мой самый искренний друг. Она подбежала ко мне, тоже обрадовавшись. Мы расцеловались. Мать ушла — стоять группами нельзя, вызывает подозрение немцев.
— Я так боялась и переживала за тебя, Анна, что ты там одна погибнешь, но я никак не могла прийти к тебе, — задыхаясь говорила Оливия. — Я несколько раз пробовала, но там выставили военный пост, и они никого не пропускали. На хуторе у нас тоже переполох, тебе спрятаться будет негде, придется уходить. В доме разместился штаб, а на двор понаехало много солдат, и они ночуют кто на сене, кто где.
Я попросила у Оливии какую-нибудь посудину, чтоб взять с собой побольше воды. Она вынесла мне корзинку с продуктами и две большие бутылки с водой.
— Вот, возьми, тебе этого хватит надолго. Но не вздумай идти по дороге, там стража и тебя сразу задержат, иди лучше назад в лес, — отговаривает меня Оливия от моих намерений вырваться от немцев к красным. — Запомни мои слова! Ты не пройдешь через фронт, тебя убьют. Иди в лес и спрячься в своей дыре.
Мы распрощались. Я ее послушалась и пошла назад к своему лесному убежищу. Мне уже начинает казаться, что ее устами говорит само Провидение. Направляюсь далеко в обход, чтобы не столкнуться с вахтой, может быть, они меня запомнили и теперь подумают, что я шпионю за ними.
— До темноты покручусь в лесу, а там украдкой подползу к яме, — рассуждаю я, шагая.
Но вдруг опять началась яростная перестрелка, и повалил густой дым от горящего леса. Я остановилась в раздумье: впереди верная гибель, там разыгрались сильные бои. Ближе подходить опасно. Я залегла и стала ждать. Стрельба то стихает, то опять усиливается. Меня мучает все тот же вопрос: куда бы все-таки податься на ночь? Ничего не могу придумать. Придется идти назад, дальше нельзя.
Может быть, мне спрятаться у наших соседей? Через фронт мне, конечно, не пройти. Я повернула назад, побежала прочь от лесного пожара.
Приблизившись к хутору, я замедлила шаг, внимательно наблюдая, что происходит на дворе. Меня увидела Оливия и вышла навстречу. Я ей объяснила, почему вернулась — в лесу сильный бой и пожар.
— Это хорошо, что ты вернулась, — сказала она, — сейчас ты уже сможешь у нас остаться, войска меняются каждую минуту, скажем, что ты — соседка. Пойдем, как-нибудь выкрутимся.
Заходить в дом я все же не рискнула, там было много штабных офицеров, руководивших отступлением, а эти подолгу не менялись.
Я расположилась в хлеву на соломе, рядом со стойлом коровы.
На другой день зашел осмотреть хлев какой-то военный — в поисках дезертиров. Дверь была приоткрыта, старушка, сидя на низкой скамеечке, доила корову, а я стояла рядом и мы разговаривали.
— Кто эта женщина? — спросил он строго хозяйку, едва сунулся вовнутрь.
— Это соседская дочка, — ответила Вилюмсон, испугавшись, и прекратила свое занятие. Она повернулась к немцу, со страхом ожидая, что будет дальше.
Немец оглядел кучи навоза, брезгливо морщась от вони, и настрого приказал ей:
— Чтоб сюда никого не пускать посторонних! — И тотчас вышел.
— Слава Богу! — перекрестилась старушка. — Береги нас, Господь милосердный!
Ее трясло от волнения.
Подоив корову, мы вместе вышли, а чуть позже, выждав момент, она завела меня в хлев и замкнула на ключ.
Навозу за лето скопилась огромная куча, местами она доходила до самого потолка, да и кур ночевало целое стадо.
Мне не хватает воздуха, я задыхаюсь от смрада, обливаюсь потом. Подбираюсь к окошку, хочу глотнуть свежего воздуха, но окно, на беду, заколочено.
— Боже мой, как мне вынести эту вонючую скотину и кур! — бормочу я в отчаянии. — Здесь просто невыносимо! Даже сама корова дышит тяжело, вздыхая по-человечески, как при угаре.