Страница 9 из 93
Я сняла туфлю. Кожа на пятке стерлась. Ничего опасного, но идти дальше будет больно. Я оторвала еще полоску от нижнего края платья и обмотала ступню. Пока возилась, Тавиан вынул из-под плаща спрятанную половину сухаря.
Я сделала вид, что смотрю на дорогу.
Через минуту он отломил крошечный кусочек и положил рядом со мной на ствол.
Я не сразу поняла.
Потом поняла и не стала улыбаться. Улыбка могла его спугнуть.
— Спасибо.
Крошка была маленькая, почти смешная. Но я съела ее серьезно.
После этого идти стало чуть легче.
К полудню старая просека вывела нас к низкому холму. За ним открылась дорога, а дальше — Снеговой Брод.
Город не выглядел спасением.
Он лежал у серой реки, прижавшись к берегу кривыми крышами и дымными трубами. Каменной стены не было, только частокол у северной стороны, местами покосившийся. На пристани чернели лодки. У моста стояли две телеги, рядом с ними ругались возчики. Над всем висел запах дыма, кислой капусты, мокрой шерсти и дешевого угля.
Не столица. Не место, где дворцовые правила держат каждое движение.
Именно поэтому я выбрала его.
Снеговой Брод стоял на старой мучной дороге. Когда-то сюда возили зерно с северных мельниц, а потом тракт перенесли, и город остался жить на остатках торговли. В таких местах чужие люди появляются часто. Их замечают, обсуждают, но не всегда сразу сдают властям. Особенно если у них есть монеты.
Мы спустились к первой улице.
Тавиан снова натянул плащ до подбородка. Я поправила ему волосы так, чтобы они закрывали знак за ухом. Он не отшатнулся, но замер. Я быстро убрала руку.
— Прости.
Он сам прижал волосы плотнее.
У ворот частокола сидел старик с копьем. Копье было старше его терпения, а терпения у него осталось мало.
— Откуда? — спросил он, окинув нас взглядом.
— С верхней дороги. Ищу ночлег.
— С мальцом?
— С братом.
Старик посмотрел на Тавиана. Потом на мое разорванное платье.
— Богатые нынче странно путешествуют.
— Бедные еще страннее.
Он хмыкнул.
— Плата за вход — медяк. За двоих.
Я дала медяк. Он прикусил его, остался доволен и отодвинулся.
— На постоялый двор не суйся. Там сегодня люди с юга, шумные. Если нужен угол, иди к старой бане. Если лекарь — к Савине Доринг. Дом с сушеными пучками над дверью. Только не ври ей много. Она этого не любит.
— Спасибо.
— Я тебе добра не делал, — буркнул он. — Ты заплатила.
Эта честность мне понравилась.
В городе Тавиан стал меньше. Не телом, а всем своим присутствием. Он шел ближе к стенам, прятался от телег, вздрагивал, когда где-то звенела упряжь. Я уже умела отличать обычный страх от того, что цепляло его прошлое. Звон металла. Мужские голоса за спиной. Закрытые двери. Белые печати на плащах.
На рынке нас заметили сразу.
Женщина с корзиной рыбы проводила меня взглядом. Двое мальчишек у колодца перестали толкаться. Из окна сапожной лавки выглянула девочка и тут же спряталась.
Ничего удивительного. Я выглядела как остаток чужого скандала: дорогое платье, порванный подол, грязные туфли, распущенные волосы, ребенок в плаще не по росту.
Первым делом нужно было купить Тавиану шарф.
Не хлеб. Не лекаря. Шарф.
Потому что без шарфа любой увидит ожог.
У торговки старыми вещами я выбрала серый шерстяной шарф, грубый, но чистый, и маленькие рукавицы с заплатами. Торговка запросила два серебряных. Я посмотрела на нее молча.
— Полтора, — сказала она.
— Один серебряный и два медяка.
— За такую шерсть?
— За старую шерсть с чужими пятнами.
Она прищурилась.
— Ладно. Только без возврата.
Я расплатилась и отошла к стене между лавками. Тавиан смотрел на шарф так же, как утром на веревку.
— Это не ошейник, — сказала я тихо. — Наденешь сам. Или я просто буду держать его в руках, пока не захочешь.
Он взял шарф.
Долго мял его пальцами. Потом обмотал шею сам, очень свободно, оставляя между тканью и кожей место. Узел не завязал. Я не стала поправлять.
Рукавицы он спрятал под плащ.
Потом мы пошли к дому Савины Доринг.
Найти его было легко. Над дверью действительно висели пучки трав: зверобой, сухая полынь, луковицы дикого чеснока, связки каких-то серых стеблей с резким горьким запахом. У порога стояла кадка с замерзшей водой. На ставне кто-то вырезал ножом грубый знак от сглаза.
Я постучала.
Дверь открылась не сразу.
На пороге появилась женщина лет сорока семи, может, пятидесяти. Широкая в кости, с тяжелой косой, убранной под платок, и глазами, которые сначала видели беду, а уже потом человека. На ней был темный передник, испачканный мукой из трав, и мужская рубаха с закатанными рукавами.
Она посмотрела на меня, на Тавиана, на мое платье, на его шарф.
— Нет, — сказала она.
И начала закрывать дверь.
Я успела поставить ладонь на косяк.
— Мне нужен лекарь.
— Тогда тебе к лекарю. Я травница.
— У него ожог от холодного серебра.
Дверь остановилась.
Савина перевела взгляд на Тавиана. Уже иначе. Без любопытства. С вниманием человека, который услышал не слух, а диагноз.
— Кто он тебе?
— Сейчас — ребенок, которому нужна помощь.
— Красиво сказала. Врешь часто?
— Сегодня начала.
Савина хмыкнула. Не весело, но дверь открыла шире.
— Входите. Только если за вами стража, скажи сразу. У меня котел тяжелый, но против солдат ненадолго.
Внутри было жарко и тесно.
Травы висели под потолком, лежали на полках, сушились на тканях возле печи. Пахло горечью, медом, дымом и старым деревом. У окна стоял стол с ножами, ступками, банками. На лавке спал огромный рыжий кот, который открыл один глаз, посмотрел на нас и решил не уважать происходящее.
Тавиан остановился у двери.
— Дальше не надо, — сказала Савина.
Я напряглась.
Она заметила.
— Не потому, что гоню. Потому что он сейчас смотрит, где выход. Пусть стоит, пока сам решит.
Я впервые за утро почувствовала, что могу вдохнуть глубже.
— Спасибо.
— Не благодари раньше времени. Покажи шею, мальчик.
Тавиан сразу вжался в дверь.
Савина подняла ладони.
— Не трону. Смотри.
Она отошла к столу, взяла чистую тряпицу, банку с мазью, деревянную ложечку и поставила все на табурет между ними.
— Сам снимешь шарф. Сам коснешься. Я буду смотреть отсюда.
Тавиан не двигался.
Я присела рядом, но не загораживала ему дверь.