Страница 8 из 93
Глава 2. Снеговой Брод
К рассвету огонь умер.
Не сразу. Сначала он стал низким, потом красным, потом от него осталась только тонкая полоска жара под серой золой. Я проснулась от того, что в сторожке стало тихо по-настоящему: без треска щепок, без мягкого движения тепла у лица. Только ветер терся о стену, да где-то под крышей поскрипывала промерзшая балка.
Тавиан спал на лавке.
Спал неправильно для ребенка. Не раскинувшись, не повернувшись щекой к теплу, а свернувшись в жесткий узел, с коленями у груди и руками у горла. Мой плащ был натянут до подбородка. Даже во сне он держал одну ладонь так, будто готов закрыть шею.
Я несколько мгновений смотрела на него и думала, что в Лунном зале взрослые люди держали детский ошейник как доказательство моей вины.
Теперь рядом со мной лежал ребенок с таким же следом на коже.
Это была не случайность. Случайность не ходит за тобой от королевского трона до старого моста в одну ночь. Но понять связь я пока не могла. Для этого нужны были бумаги, люди, имена. А сейчас мне были нужны сапоги, еда и место, где дверь закрывается надежнее, чем в этой сторожке.
Я осторожно поднялась.
Тело возразило сразу. Мокрое платье высохло местами, зато стало жестким от грязи и соли. Плечо болело после водостока. На запястье проступили темные следы пальцев. В горле стоял холод, от которого каждое дыхание скребло внутри.
Но я могла идти.
Значит, пойду.
Снаружи серело. Снег почти перестал, только редкие хлопья падали с веток. Метель скрыла наши следы, но это не спасало нас надолго. Если те люди вернутся с собаками, сторожку найдут. Если пойдут по старой мельничной дороге, тоже найдут. Если сообщат в Кронхейм, что изгнанная Риальт прятала возвратного волчонка, искать начнут уже не двое.
Я открыла мешок, который мне выдали у ворот.
Монеты пересчитала дважды.
Девять серебряных, четыре медных, один тонкий золотой с королевским волком. Золотой мог помочь. Или погубить. В бедном городе такая монета сразу привлечет вопросы: откуда у женщины в разорванном обрядовом платье королевское золото, почему она меняет его ночью или утром, кто мальчик рядом с ней.
Я завернула золотой в кусок ткани и спрятала глубже. Серебро пересыпала в маленький карман у пояса. Медяки оставила под рукой.
Потом подошла к Тавиану.
Будить ребенка, который впервые за много часов заснул, было жестоко. Оставаться — глупо. Между жестоким и глупым иногда нужно выбирать первое, если оно дает шанс выжить.
Я присела рядом.
— Тавиан.
Он открыл глаза сразу.
Не сонно. Не постепенно. Просто был сон — и в следующее мгновение его уже не было. Мальчик дернулся, сел, ударился плечом о стену и схватился за шею.
— Тихо, — сказала я. — Это я. Эвентина.
Он смотрел на меня, пока узнавание возвращалось в его лицо. Потом медленно опустил руку.
— Нам нужно уходить до того, как вернутся люди с моста.
Он кивнул.
Слишком быстро. Слишком послушно.
Я протянула ему кусок сухаря, который он вчера спрятал, и кружку талой воды. Вода была холодной, но чистой. Он сначала взял сухарь и снова попытался сунуть под плащ.
— Съешь хотя бы половину, — попросила я. — Спрятать можно вторую.
Он замер, будто ожидал, что я отниму все.
Я отломила от сухаря маленький кусок и положила ему на ладонь.
— Половину съешь. Половина останется у тебя. Так честно.
Он долго смотрел на сухарь, потом начал есть. Медленно, маленькими кусками, почти не жуя. Пришлось остановить его и заставить запивать водой, иначе он бы подавился от спешки, к которой сам себя приучил.
Когда он ел, я нашла в сторожке все, что могло пригодиться: две щепки, ржавый нож без рукояти, обрывок веревки, старый мешок из-под зерна. Нож я сначала хотела оставить. Потом вспомнила мужчин с цепью и положила его в мешок. Ржавый не значит бесполезный.
Тавиан наблюдал за мной молча.
— До города идти несколько часов, — сказала я. — Дорога старая. По ней редко ездят, но ближе к полудню могут быть телеги. Если встретим людей, ты мой младший брат.
Он нахмурился.
— Не потому, что твое имя плохое. Потому что правду сейчас спрашивают не для помощи.
Он принял это без спора. Ребенок, который слишком хорошо понимает ложь для спасения, уже многое пережил.
— Если кто-то спросит, почему ты молчишь, скажу, что у тебя горло после горячки.
Он коснулся шеи.
— Нет, — хрипло сказал он.
Первое слово за утро вышло грубым, надорванным.
Я сразу поняла ошибку. Горячка значила лекаря. Лекарь мог попросить осмотреть шею.
— Хорошо. Не горячка. Скажем, ты сильно испугался волков на дороге и с тех пор молчишь.
Тавиан подумал и кивнул.
Сторожку мы оставили, когда небо стало светлым, но солнце еще не поднялось над елями. Я не стала тушить золу водой. Холод сам сделал свое дело. Зато сдвинула лавку от двери и стерла следы внутри, насколько могла. Не потому что надеялась обмануть умного преследователя. Просто любая задержка была полезна.
Снаружи воздух был острым, как край железа.
Тавиан пошатнулся на первом же шаге. Я хотела взять его за руку, но остановила себя. Протянула ему конец веревки.
— Держи. Так легче на склоне.
Он посмотрел на веревку.
— Я не привязываю тебя. Держишь сам. Захочешь — отпустишь.
Мальчик взял конец.
Мы пошли к старой просеке.
Снег за ночь выровнял дорогу, но под белым слоем прятались камни и корни. Я шла первой, проверяла ногой каждый подозрительный участок. Тавиан двигался следом, держась за веревку. Иногда он останавливался и слушал. Тогда я тоже замирала, хотя слышала только ветер и редкий скрип деревьев.
У таких детей слух острее надежды.
Через час он начал отставать.
Через два его шаги стали короче.
Я видела, что он борется с собой, чтобы не просить остановку. Гордый, испуганный, измотанный. Ему было восемь лет, но в его молчании жила привычка человека, который знает: слабость заметят и используют.
У поваленной ели я остановилась сама.
— Здесь передохнем. Мне нужно поправить туфлю.
Это было не совсем ложью. Туфля действительно натерла пятку до крови.
Тавиан сел не на ствол, а ниже, в снег, будто не считал себя вправе занимать сухое место.
— На дерево, — сказала я. — Снег заберет тепло.
Он поднял глаза.
Я повторила спокойнее:
— Сядь на дерево, Тавиан. Это не приказ. Это разумно.
Он медленно перебрался на ствол.