Страница 6 из 93
Мужчины спорили еще несколько минут. Один предлагал идти к просеке, второй — вернуться к мосту и взять собак. Слово «собаки» заставило мальчика закрыть глаза.
В конце концов шаги удалились.
Я не сразу двинулась.
Ждала, пока тишина станет настоящей, а не той, за которой стоит человек с цепью. Только когда за стеной снова остался один ветер, я повернулась к мальчику.
Он сидел на полу у стены. Мой плащ сполз. Его зубы стучали, но он все равно молчал.
— Нужно посмотреть шею, — сказала я.
Он сжался.
— Я не надену ничего на тебя. Только посмотрю ожог.
Он не ответил.
Я не стала подходить сразу. Сначала подняла сломанную лавку, отряхнула ее рукавом и положила сверху промасленную тряпку сухой стороной.
— Сядь сюда. Камень заберет остаток тепла.
Мальчик смотрел на лавку, потом на меня.
— Я отвернусь, — сказала я. — Сядешь сам.
Я действительно отвернулась и занялась печуркой.
Руки дрожали от холода. Кремень несколько раз выскользнул. Свеча не хотела загораться, щепки отсырели. Я сжала одну в ладони, пытаясь согреть, и вдруг ощутила знакомое слабое движение под кожей. Тепло вошло в дерево медленно, осторожно, не сжигая его. Щепка стала сухой на ощупь.
Я приложила ее к огоньку свечи.
На этот раз пламя взялось.
Маленькое. Неровное. Но в сторожке сразу стало иначе.
Огонь не спасал нас полностью. Он не отменял погоню, не возвращал мне имя, не объяснял, почему ребенок с кровью Морвентов прятался под мостом с серебряным следом на шее.
Но он был.
И рядом с ним можно было думать.
Я подкинула еще щепок, потом обернулась.
Мальчик сидел на лавке. Сам. Плащ был натянут до подбородка, пальцы все еще держали хлеб.
— Спасибо, — сказала я.
Он нахмурился, словно не понял, за что благодарить ребенка.
Я подошла медленно и остановилась на расстоянии вытянутой руки.
— Я Эвентина.
Он молчал.
— Не обязательно говорить свое имя. Просто нужно понять, как тебе помочь.
Никакого ответа.
Я взяла старую кружку с полки, набрала снег через щель в окне и поставила у печурки. Пока снег таял, сняла с волос последние шпильки. Две были серебряные, обрядовые. Я посмотрела на них и отложила подальше.
Мальчик заметил.
— Не буду использовать, — сказала я. — Они чистые, но серебро есть серебро.
Его взгляд чуть изменился.
Маленькое движение. Почти незаметное.
Доверия в нем не было. Но он услышал.
Когда вода стала теплой, я намочила край нижней рубашки, оторванный от подола платья. Ткань вышла неровной, зато чистой изнутри.
— Я дотронусь только до края ожога. Если больно, подними руку.
Он ничего не сделал.
Я медленно отодвинула плащ от его шеи.
Ожог был хуже, чем я увидела под мостом.
Полоса шла ровно, без разрывов, будто ошейник долго сидел на одном месте. По краям кожа воспалилась. В нескольких местах остались темные точки, похожие на следы застежек. От раны тянуло холодом, хотя сама кожа была горячей.
Я сглотнула.
Не ради себя. Ради того, чтобы не выругаться вслух при ребенке.
— Это нужно промыть.
Он поднял руку.
Я сразу убрала ткань.
— Больно?
Он не ответил.
Рука осталась поднятой.
Я поняла.
— Ты не хочешь, чтобы я трогала.
Едва заметный кивок.
— Хорошо. Тогда сам.
Я протянула ему влажную ткань.
Он смотрел на нее долго. Потом взял. Осторожно, двумя пальцами, будто ожидал подвоха. Поднес к шее, коснулся ожога и зажмурился.
Пальцы у него тряслись.
Я не помогала, хотя хотелось. Особенно когда он промахнулся, задел воспаленный край и сжал губы так сильно, что они побелели. Помощь, которую вырывают силой, слишком похожа на насилие. Я поняла это не сегодня. Просто сегодня у меня не осталось права забыть.
— Достаточно, — сказала я, когда он уже едва держал ткань. — На первый раз хватит.
Он опустил руку.
Печь потрескивала тихо. За стеной выл ветер. Где-то далеко снова крикнули мужчины, но звук был уже не рядом.
Я достала из мешка, который мне выдали у ворот, несколько монет. Там же лежал маленький дорожный сухарь, завернутый в бумагу. Видимо, начальник стражи добавил его сам, не по приказу. Или кто-то из кухонь пожалел меня молча.
Я разломила сухарь на две части и положила одну на лавку между нами.
— Это тебе.
Мальчик не взял.
— Я не прошу ничего взамен.
Он смотрел на сухарь, как на ловушку.
Тогда я отломила маленький кусок от своей половины и съела. Сухарь был твердый, почти без вкуса. Горло с трудом приняло крошки.
— Видишь? Обычная еда.
Через несколько секунд он схватил свою половину и спрятал под плащ.
Не съел.
Спрятал.
Я сделала вид, что не заметила.
В Лунном зале несколько часов назад взрослые люди говорили о безопасности детей. О законах. О крови. О печатях. Все их слова стоили меньше этого движения: ребенок прячет еду, потому что не верит, что следующая будет.
Я села на пол у печурки, оставив между нами расстояние.
Тело начало понимать, что опасность на время отступила. Вместе с этим вернулась боль. Ноги ныли от холода. На запястье проступали следы пальцев того мужчины. Под мокрым платьем дрожала кожа. А глубже, под всем этим, жила пустота от связи, которую Сайран разорвал перед двором.
Я закрыла глаза.
Не сейчас.
Если я начну думать о Сайране сейчас, я распадусь на части, а в сторожке есть ребенок, который не может позволить себе взрослую женщину, лежащую на полу от горя.
— Они называли тебя возвратным, — сказала я спустя время. — Это значит, ты уже убегал?
Мальчик замер.
— Не отвечай, если не хочешь.
Он молчал.
Печь дала чуть больше тепла. На лавке рядом с ним начал таять снег, набившийся в складки плаща. Вода темными пятнами проступила на дереве.
Я снова посмотрела на его шею.
— Люди с моста не лекарь и не стража для защиты. Это я уже поняла.
Его пальцы сжались на хлебной корке.
— Они из Лунного дома?
При этих словах он едва заметно качнулся назад.
Да.
Ответ был в теле.
Я больше не спрашивала.
Несколько минут мы слушали огонь. Иногда это лучше разговора. Особенно когда слова у человека отняли давно и грубо.
Потом мальчик вдруг поднял руку к своему уху. Я сначала решила, что ему больно. Но он просто поправил волосы, закрывая родимое пятно.
Поздно. Я уже видела.
И он понял, что видела.