Страница 5 из 93
Он попытался идти, но ноги подломились. Я присела, сунула его руку себе на плечо. Он был легче, чем должен быть восьмилетний мальчик. Слишком легкий. Кости под пальцами, мокрая ткань, дрожь, которую он уже не мог остановить.
— Держись за меня.
Он вцепился в платье.
Мы успели добраться до водостока как раз в тот момент, когда наверху снова зажегся фонарь. Свет скользнул по склону, по телеге, по нашим следам.
— Сюда! — крикнул второй.
Я толкнула мальчика в низкий проход первой и полезла следом.
Камень царапнул плечо. Вода под ногами была ледяной, черной. Подол платья сразу набрал влагу и стал тяжелым. Мальчик полз впереди бесшумно, как маленький зверек, который знает, что любое шуршание может стоить жизни.
За нами кто-то спрыгнул в канаву.
— Они в стоке!
Мальчик остановился.
Я уткнулась ладонью ему в спину и почувствовала, как быстро бьется его сердце.
— Ползи, — сказала я почти беззвучно. — Не оглядывайся.
Он снова двинулся.
Проход вывел нас к нижней стороне насыпи, где снег лежал глубже, а дорога терялась между сараями. Я знала это место только по старым планам дворцовых поставок: мельница, склады, сторожка у заброшенной просеки. Когда-то через эту тропу в Кронхейм везли муку, пока новый тракт не увел торговцев к южным воротам.
Если повезет, там найдется крыша.
Если не повезет, нас догонят раньше.
Мы выбрались из водостока. Я поднялась первой, потом вытащила мальчика. Он не плакал. Это было хуже. Ребенок его возраста должен был плакать, спрашивать, жаловаться, звать мать. Этот молчал, будто в нем давно закрыли все двери, откуда мог выйти голос.
— Можешь идти? — спросила я.
Он кивнул.
Сделал шаг и едва не упал.
Я подхватила его.
— Понятно.
Я запахнула на нем плащ плотнее и пошла, почти волоча его рядом. Снег быстро заметал следы, но не настолько быстро, чтобы нас нельзя было найти. Мужчины позади двигались шумно. Они не боялись. Им и не нужно было бояться. У них были сапоги, оружие, теплые плащи и уверенность, что мир стоит на их стороне.
У меня был ребенок, который едва держался на ногах.
И руки, в которых иногда появлялось тепло.
Мельничная тропа началась за поломанной изгородью. Там ветер бил слабее: старые ели стояли тесно, ветки задерживали снег. Где-то справа скрипела пустая вывеска. В темноте проступил силуэт мельничного колеса, давно остановленного, с обломанными лопастями.
Мальчик вдруг дернулся назад.
Я остановилась.
— Что?
Он смотрел не на меня. На колесо.
Пальцы, сжавшие мой рукав, побелели.
Я проследила за его взглядом и увидела цепь, свисавшую с балки у старого склада. Обычная железная цепь, ржавая, ни к чему сейчас не прикрепленная.
Для него это было не сейчас.
Для него это было там.
— Это не для тебя, — сказала я. — Слышишь? Она старая. Она никого не держит.
Он не двигался.
Позади раздался голос:
— Следы уходят к мельнице!
Времени на мягкость не было. Я присела перед мальчиком, закрывая собой цепь.
— Посмотри на меня.
Он медленно перевел взгляд.
Глаза у него были темные, почти черные в этой ночи. И взрослые. Так не должны смотреть дети.
— Сейчас мы дойдем до сторожки, — сказала я. — Там будет стена. Дверь. Я закрою ее изнутри. Но до нее нужно идти. Понимаешь?
Он кивнул слишком быстро.
— Я не потащу тебя к цепи. Я уведу тебя от нее.
Он вдохнул.
Коротко. Хрипло.
Потом сделал шаг.
Этого хватило.
Мы пошли дальше.
Сторожка стояла за мельницей, почти вросшая в снег. Низкая, каменная, с проваленной частью крыши над сенями. Окно было забито досками, дверь висела криво, но все же держалась. Я толкнула ее плечом. Дверь не поддалась.
Мальчик закашлялся.
Кашель был сухой, болезненный. Он согнулся, прижал ладонь к груди и едва не выронил корку хлеба, которую все еще держал.
— Дай мне минуту, — прошептала я.
Я нащупала железный засов снаружи. Промерзший, тяжелый. Пальцы почти не слушались. Я вцепилась в него обеими руками, дернула. Ничего.
Сзади хрустнула ветка.
Близко.
Слишком близко.
Тепло снова поднялось в ладонях. Не сильное, но настоящее. Кожа под пальцами будто ожила. Лед вокруг засова начал отпускать тонкой мокрой полосой.
Я дернула еще раз.
Засов пошел.
Дверь открылась внутрь с протяжным скрипом.
Я втолкнула мальчика в сторожку и вошла следом. Дверь закрылась плохо. Нижний край упирался в снег. Я навалилась плечом, протащила ее до конца и опустила засов изнутри.
В темноте пахло пылью, мышами, старым деревом и холодной золой.
Мальчик осел у стены.
— Нет, не на камень, — сказала я и сама услышала, как резко прозвучал мой голос.
Он вздрогнул.
Я выдохнула, заставила себя говорить мягче:
— Прости. Камень холодный. Подожди.
В сторожке было немного вещей: сломанная лавка, две пустые корзины, перевернутый табурет, старая печурка в углу. На полке я нашла огрызок свечи, кремень и несколько щепок, завернутых в промасленную тряпку. Видимо, кто-то когда-то все же ночевал здесь в дороге.
Снаружи донеслись шаги.
Мужчины вышли к мельнице.
Я замерла.
Мальчик смотрел на дверь так, будто та уже открылась.
— Тихо, — одними губами сказала я.
Он прижал корку хлеба к груди.
Шаги прошли мимо. Один из мужчин выругался.
— Тут метель все сожрала.
— К сторожке посмотри.
Я медленно опустила руку на засов.
Глупо. Если они решат войти, один засов их не остановит.
Второй подошел к двери. Я увидела тень под щелью. Пальцы сами согнулись. Тепло в ладонях стало острее.
Не огонь.
Только тепло.
Доски двери тихо щелкнули, будто старое дерево сжалось от мороза. Потом еще раз. В щели у пола снег подтаял и снова схватился тонкой ледяной коркой.
Мужчина дернул дверь снаружи.
Засов выдержал.
Он дернул сильнее.
Я не дышала.
— Закрыто, — сказал он.
— Ломай.
— Зачем? Следов к двери нет. Они в лес ушли.
Я только тогда поняла: пока мы возились с засовом, снег успел припорошить наши последние следы у порога. Или не только снег.
Я посмотрела на свои ладони.
На коже проступили тонкие красные полосы, будто я слишком долго держала руки над горячей водой.