Страница 46 из 93
Я повернулась к нему.
— Что?
— Правило. Он сидит на лавке.
Сайран посмотрел на низкую лавку у стены, потом на меня.
— Верно, — сказала я.
Он сел.
Без спора.
Савина подошла к нему с банкой мази. Взяла руку, посмотрела ожог.
— Еще раз полез к порогу?
— Нет.
— Тогда почему открылось?
— Рубил дрова.
— Дрова обожгли?
— Топор натер.
— Король, который путает ожог с мозолью, это беда для государства.
Брис тихо фыркнул.
Сайран не отнял руку.
— Лечи, Савина.
— Я и без твоего разрешения собиралась.
Она намазала ладонь, перевязала грубой тканью и отошла.
Сайран смотрел на стол, на тесто под тканью, на разложенные яблоки, на щепки, которые строгал Брис. Потом на приоткрытый ящик, где лежала бумага Тавиана. Он заметил угол листа, но ничего не сказал.
Хорошо.
— Почему ты доверял Астору? — спросила я.
Вопрос вышел без подготовки.
Наверное, потому что ночь все равно уже не была для сна. Потому что дети работали рядом и слышали нас, но не смотрели прямо. Потому что после дров и подписи Астора молчать стало тяжелее, чем спросить.
Сайран перевел взгляд на меня.
— Хочешь этот разговор сейчас?
— Нет. Но он нужен.
Он посмотрел на детей.
— При них?
— Они уже знают о взрослых больше, чем мы хотели бы. Только говори так, чтобы не превращать их страх в дворцовую речь.
Сайран кивнул.
Долго молчал, подбирая слова.
— Мой отец умер рано. Я был достаточно взрослым для трона и слишком молодым для людей, которые всю жизнь ждали, когда смогут управлять через молодого короля. Астор тогда казался единственным, кто не просил для себя ничего.
Савина тихо сказала:
— Самые опасные часто так и входят.
Сайран не спорил.
— Он знал законы. Знал старые роды. Помнил ошибки моего отца. После первых пограничных мятежей именно он удержал совет от раскола. Когда погибла Алариса, он был рядом. Он нашел слова, которые тогда казались опорой.
— Какие?
Сайран смотрел на огонь.
— Что король не имеет права тонуть в личном горе, пока стая ждет решения. Что слабое место в крови правителя становится дверью для врага. Что милость без проверки убивает больше детей, чем жесткий закон.
Брис перестал строгать.
— Красиво говорил.
— Да.
— А детей видел?
Сайран посмотрел на него.
— Нет.
— Удобно.
— Да.
Этот простой ответ снова выбил Бриса из злости. Он хотел драки, а Сайран давал не оправдание, а признание. С таким труднее спорить. Но это не значит, что боль уходит.
Я положила на стол еще муки и стала присыпать доску для второго замеса.
— А я? — спросила я. — Почему ты поверил ему обо мне?
Сайран посмотрел на мои руки в муке.
— Потому что он построил ложь на правде.
— Какой правде?
— Род Риальт действительно был связан с детьми с поврежденной искрой. В архивах есть закрытые упоминания. Хранительницы очага вмешивались в дела родов, забирали детей из домов, спорили с альфами и с короной.
— Забирали или спасали?
— Теперь я думаю, что спасали. Тогда мне показали только половину.
— Половину удобно показывать тем, кто не спрашивает вторую.
Он опустил глаза.
— Да.
Слова между нами были не мягкими. И не должны были быть. Если мы начнем гладить рану раньше, чем вытащим из нее грязь, она загноится. Я знала это по ожогам детей. Савина знала лучше меня. Сайран, кажется, только начинал понимать.
— В Лунном зале, — сказал он, — я боялся не только за детей. Я боялся, что истинная связь уже меняет мое решение. Что если я поверю тебе, то совет скажет: король ослеп от своей пары.
— Совет и так это скажет.
— Да.
— Тогда ты потерял меня зря.
Он вздрогнул.
Не сильно. Но я увидела.
В комнате стало тише. Даже Брис перестал скрести ножом по щепке.
Я не хотела говорить это при детях. Но слова уже вышли, и они были правдой.
Сайран не поднялся. Не подошел. Не попытался взять меня за руку. Это было правильно.
— Да, — сказал он. — Зря.
Мне стало трудно дышать.
Не от любви. Не от прощения. От того, что иногда нужное слово приходит слишком поздно и все равно попадает в место, где когда-то ждало.
Савина резко поставила кружку на стол.
— Все. Хватит этой королевской кухни скорби. Риальт, тесто уйдет в край миски. Сайран, если хочешь быть полезным, нарежь сухие яблоки. Нож тупой. Даже король с ним справится.
Сайран посмотрел на нее.
— Мне доверяют нож?
Брис тут же сказал:
— Тупой.
Сайран взял нож.
Сел на лавке и стал резать яблоки.
Медленно. Неровно. Но терпеливо.
Картина была странной: волчий король на низкой лавке в старой пекарне, режет сухие яблоки для ночных лепешек, пока дети следят, не станет ли он снова приказом. Но в этой странности было больше пользы, чем во всех обрядовых речах Лунного зала.
Норель первой подползла ближе.
Не к нему. К яблокам.
Сайран остановил руку.
— Можно? — спросил он у меня.
Норель нахмурилась.
— Мое.
— Не все, — сказал Брис. — Он режет.
— Мое, — повторила Норель, уже злее.
Сайран положил один маленький кусочек яблока на край лавки и отодвинул руку.
— Этот твой.
Норель смотрела на яблоко. Потом быстро схватила и отползла к печи.
Савина тихо сказала:
— Первый дипломатический успех Волчьего Венца.
Сайран почти улыбнулся.
Почти.
Потом за окном скрипнул снег.
Все напряглись снова.
Но это был Маттис.
Он вошел после стука и с разрешения, принес связку тонких сухих дров и две старые доски.
— Северная улица тихая, — сказал он. — У колодца люди короля не мешают. У задней калитки следы женских сапог. Маленький размер. Шли от переулка, обратно — к санной колее.
— Ирмелла, — сказал Сайран.
Маттис снял шапку.
— Или тот, кто хотел, чтобы мы так подумали.
Я посмотрела на него с благодарностью.
— Именно.
Сайран кивнул.
— Следы сохранились?
— Частично. До утра снег может добить.
— Ровен их посмотрит.
— Ровен тяжелый, — сказал Маттис. — Затопчет.
Сайран задержал взгляд на мельнике.
— Тогда кто?
— Я и Брис. Он легкий.
— Нет, — сказала я.
Брис сразу возмутился:
— Почему?
— Потому что темно, а у калитки только что оставили серебро.
— Я не младший.