Страница 43 из 93
— Вещи оставишь за воротами двора, — сказала Савина. — Я проверю. Не понравится — увезешь обратно.
— Как скажете, травница.
Ирмелла повернулась к Сайрану.
— Ваше величество, я надеюсь, вы понимаете: двор уже обеспокоен. Ваше присутствие здесь, без совета, рядом с женщиной, которую вы сами отвергли...
— Осторожнее, Ирмелла, — сказал он.
Она склонила голову.
— Я говорю только о короне.
— Нет, — ответил Сайран. — Ты говоришь о том, что тебе выгодно.
Вот теперь она побледнела.
Не сильно. На лице осталась мягкость, но под ней проступила тонкая трещина.
— Я всегда служила Волчьему Венцу.
— Значит, тебе будет легко ответить на вопросы о попечительских списках.
— Разумеется.
— Сегодня же передашь Ровену копии всех списков детей, которым помогал род Севент за последние пять лет. И все ведомости по Лунному дому, к которым имела доступ.
— Это большой объем документов.
— Начни с тех, где встречаются имена Сафри, Энвар, Брис и Норель.
Брис в дверях дернулся.
Ирмелла посмотрела в сторону пекарни.
— Я не знаю, есть ли такие имена.
— Проверишь.
Сайран говорил негромко, но теперь это был король.
Не тот, кто давит на детей. Тот, кто при свидетелях ставит вопрос человеку своего круга.
Ирмелла склонилась.
— Как прикажете.
Приказ.
Слово прошло по улице, по людям, по саням, по лицам слуг.
Она не была побеждена. Такие, как Ирмелла, не проигрывают от одного вопроса. Она уедет и успеет сжечь часть бумаг, исправить даты, отправить письмо, предупредить Астора. Но сегодня ей пришлось отступить перед пекарней, где дети видели, что ее руки проверили.
Это имело значение.
Обоз разгружали долго.
Не у двери. У ворот двора, как сказала Савина. Она проверяла каждый сверток, каждую банку, каждый кусок ткани. Серебро нашлось в застежках двух одеял, в ручке лекарского ножа, в тонких булавках на упаковке. Ирмелла каждый раз говорила: «Не подумала». Савина каждый раз отвечала: «Вот и думай».
Сайран оставался у колодца, но не уходил далеко.
Маттис помогал переносить то, что Савина признала безопасным: грубые одеяла без застежек, детские рубахи, сухие яблоки, мед, чистую марлю. Брис следил за каждым ящиком так, будто сам был сторожевой собакой без шерсти.
К вечеру пекарня пахла хлебом, травами, мокрой шерстью, новым сукном и чужим вмешательством.
Ирмелла уехала перед закатом.
Перед тем как сесть в сани, она подошла к крыльцу еще раз. Не близко к порогу. Достаточно близко, чтобы я услышала.
— Ты думаешь, этот дом делает тебя сильной?
— Нет.
Она приподняла брови.
— Тогда что?
— Он делает видимыми тех, кого вы привыкли не замечать.
Ее улыбка стала почти настоящей.
Холодной.
— Будь осторожна, Эвентина. Детям вредят не только враги. Иногда их губят женщины, уверенные, что одной доброты хватит против мира.
— Поэтому у меня есть не только доброта.
Савина за моей спиной громко фыркнула.
Ирмелла услышала, но не посмотрела на нее. Села в сани, и обоз медленно двинулся к северной дороге. Колокольчики снова зазвенели. Сафри закрыла уши, но уже не упала на пол. Тавиан сел рядом с ней и положил между ними деревянного волчонка.
Не в руки.
Между.
Так было можно.
Вечер мы провели в работе.
Это было лучшее, что можно сделать после таких визитов. Я перебирала безопасные вещи. Савина кипятила марлю. Маттис чинил полку. Брис пересчитывал одеяла так, будто они могли сбежать. Тавиан резал хлеб для похлебки, медленно, внимательно. Энвар сидел у печи, пока Савина готовила инструменты для шипа, но вынимать его решили только утром: мальчик слишком устал. Сафри укачивала Норель, хотя сама едва держалась.
Сайран ушел только после темноты.
Не в пекарню. В старый дом напротив, который Маттис договорился открыть за плату. Перед уходом он постучал в косяк снаружи, хотя дверь была приоткрыта.
— Можно сказать одно? — спросил он.
Я вышла на порог.
— Говори.
— Я отправил приказ в Кронхейм. Астора не арестуют без доказательств, но его доступ к детским делам временно закрыт.
— Временно?
— Я не могу снять старшего хранителя одним словом без совета. Если сделаю это сейчас, он объявит, что я действую под влиянием истинной связи.
— То есть под моим.
— Да.
Он не смягчил.
И это было лучше.
— Значит, нужны доказательства, которые увидит не только ты.
— Да. Списки Ирмеллы. Архив Лунного дома. Свидетельства детей — если они захотят.
— Не если. Когда смогут.
Сайран кивнул.
— Когда смогут.
Он ушел.
Я закрыла дверь на засов.
Ночью дети уснули поздно. Сафри долго просила убрать одеяла Ирмеллы из комнаты, даже проверенные. Мы сложили их в кладовой, и только после этого она легла. Брис остался у двери кладовой, как сторож при трофеях. Тавиан уснул у печи, но вздрагивал каждый раз, когда с улицы доносился звук копыт.
Я не спала.
После полуночи вышла во двор, чтобы проверить угли в маленькой наружной печке, где Савина прокаливала инструменты. Снег перестал. Небо было низкое, без звезд. Улица спала, но у колодца стоял человек Сайрана, спиной к пекарне, как было приказано.
Я уже собиралась вернуться, когда заметила сверток у задней калитки.
Не большой.
Лежал на снегу возле доски, которую днем укреплял Маттис.
Я позвала Савину не стала. Сначала подошла сама, с кочергой в руке.
Сверток был завернут в чистую белую ткань.
Внутри лежала булка.
Круглая, румяная, красивая. Не моя: слишком гладкая корка, слишком сладкий запах, дорогая пшеничная мука. На верхней корке был выжжен знак.
Печать рода Риальт.
Та самая, которую в Лунном зале показали как доказательство моей вины.
Я разломила булку кочергой.
Из мягкой середины выпал маленький серебряный ключ.
Тонкий.
Детского размера.
У самой калитки, в снегу, темнела свежая женская перчатка. Белая, с серым следом на кончиках пальцев.