Страница 42 из 93
— Наши правила хотя бы можно прочесть, — сказал Брис изнутри.
Я закрыла дверь чуть плотнее, но было поздно. Его услышали.
Ирмелла посмотрела на щель.
— Там мальчик?
— Там ребенок, который не обязан говорить с вами.
— Конечно. Но дети не должны прятаться от помощи.
Савина вышла на крыльцо так внезапно, что Ирмелла едва удержала улыбку.
— Помощь сначала моет руки, потом лезет к детям. Где твой лекарь?
Придворный лекарь за спиной Ирмеллы сделал шаг вперед. Молодой, аккуратный, с гладким лицом и дорогой сумкой.
Савина окинула его взглядом.
— Покажи инструменты.
— Я придворный лекарь, — сказал он.
— А я местная ведьма с котелком. Инструменты.
Он посмотрел на Ирмеллу.
Та чуть кивнула.
Лекарь открыл сумку. Савина копалась в ней без стеснения: ножницы, бинты, пузырьки, иглы, порошки, узкий серебряный зонд.
На зонде она остановилась.
— Это зачем?
Лекарь покраснел.
— Для извлечения малых металлических частиц.
— Из детей?
— Из ран.
— Серебряный инструмент для детей с серебряными ожогами. Мило.
Ирмелла вмешалась:
— У лекарей свои правила чистоты.
— У детей свои правила боли, — ответила Савина и взяла зонд двумя пальцами через ткань. — Это в дом не войдет.
— Вы не имеете права уничтожать лекарские инструменты.
— А я и не уничтожаю. Я не пускаю.
Она положила зонд на край крыльца, подальше от порога.
Сайран, до этого молчавший, сказал:
— Все серебро убрать в сани.
Ирмелла повернулась к нему.
— Ваше величество, некоторые лекарские предметы...
— Все серебро, Ирмелла.
Она замолчала.
На улице это выглядело как забота короля о детях. Но я видела другое: Сайран впервые при свидетелях не поддержал ее гладкую версию.
Ирмелла тоже видела.
Она снова улыбнулась.
— Конечно. Дети прежде всего.
Она сняла перчатку, чтобы сделать знак слуге.
И Сафри закричала.
Не громко, но резко. Короткий испуганный звук изнутри пекарни, за которым Норель сразу заскулила.
Я обернулась.
Сафри стояла у печи и смотрела на руку Ирмеллы.
Не на лицо. Не на одеяла.
На руку.
Пальцы Ирмеллы были белые, тонкие, с безупречными ногтями. На указательном и среднем — едва заметные серые следы у основания, будто кожа недавно касалась холодного металла. Обычный человек не заметил бы. Я заметила, потому что уже видела такой оттенок у мужчин с моста.
Холодное серебро.
Савина увидела следом.
Ее лицо стало каменным.
— Перчатку вторую тоже сними, красавица.
Ирмелла медленно повернулась к ней.
— Прошу прощения?
— Вторую. Сними.
Ровен у колодца напрягся. Сайран не двигался, но взгляд его стал острым.
Ирмелла улыбнулась.
— Какая странная грубость.
— У меня возраст. Мне можно. Руку показывай.
— Ваше величество, — мягко сказала Ирмелла, обращаясь к Сайрану, — я приехала помочь детям. Не думаю, что уличный осмотр моих рук...
— Покажи, — сказал Сайран.
На этот раз уже он.
Ирмелла посмотрела на него долго.
Потом сняла вторую перчатку.
На левой руке следов почти не было. Только тонкая серая полоска у большого пальца. Ее можно было объяснить чем угодно: чернилами, лекарством, дорожной грязью.
Но Сафри смотрела и дрожала так, что объяснения стали бессмысленны.
— Сафри, — сказала я тихо, не сводя глаз с Ирмеллы. — Ты видела эти руки?
Девочка молчала.
— Не надо, — сказал Брис. — Она не скажет.
— Пусть не говорит, — ответила я. — Пусть покажет.
Я вынесла на крыльцо старую пекарскую доску и кусок угля.
— Сафри, если хочешь, нарисуй.
Она не сразу вышла. Потом появилась в дверном проеме, за моей юбкой. Руки прижаты к груди, лицо белое. Я поставила доску на порог так, чтобы она могла рисовать, не выходя наружу.
Сафри взяла уголь.
Нарисовала дверь.
Круглый знак.
И руку рядом с маленьким ключом.
Потом быстро бросила уголь и спряталась обратно.
Ирмелла посмотрела на рисунок с печальной мягкостью.
— Травмированный ребенок может смешивать лица.
Сайран ответил сразу:
— Может. Поэтому мы проверим.
— Конечно, — сказала она. — Я только прошу не превращать детский страх в обвинение без доказательств.
— Как в Лунном зале? — спросила я.
Улица снова затихла.
Ирмелла повернулась ко мне.
На этот раз в ее взгляде мелькнуло что-то настоящее. Не злость в полный рост. Ее тень.
— В Лунном зале речь шла о безопасности волчат.
— Здесь тоже.
— Тогда позволь увезти хотя бы младшую девочку в приличный дом. У нее жар, я вижу отсюда. Ребенок на полу у печи — это не лечение.
Норель у печи тихо заскулила. Не от слов. От того, что слишком много взрослых смотрели в ее сторону.
Я шагнула так, чтобы закрыть дверной проем.
— Норель остается.
— Ты не мать ей.
— А ты не лекарь.
— Но я могу дать ей кровать, чистое белье, лекаря и защиту.
— Она получила жар после того, как ее принесли к моему порогу ребенком, который сам едва стоял. Где была твоя защита до этого?
Ирмелла сделала вдох.
Не резкий. Красивый. Почти усталый.
— Ты ставишь меня врагом, потому что тебе больно после отвержения.
Вот оно.
Не «опасная». Не «похитительница». Тоньше.
Женщина, которой больно, поэтому она путает заботу с местью.
Я почувствовала, как улица прислушалась именно к этой фразе. Людям легко поверить в женскую обиду. Проще, чем в систему, которая крадет детей.
Сайран шагнул вперед, но я подняла руку.
Не надо.
Это мой порог.
— Мне больно, — сказала я.
Ирмелла не ожидала согласия.
Я видела.
— Мне больно, когда восьмилетний мальчик спрашивает, был ли он мертвым на бумаге. Мне больно, когда девочка платит последним медяком за хлеб, потому что бесплатное кажется ей ловушкой. Мне больно, когда малышку с сорванной искрой оставляют на крыльце в мокром одеяле. Но это не делает меня слепой.
Я посмотрела на ее руки.
— А вот следы холодного серебра на твоих пальцах делают меня внимательной.
Теперь даже Снеговой Брод не шептался.
Ирмелла медленно надела перчатки.
— Вы устали, Эвентина. Вам нужно отдохнуть. Я оставлю вещи у крыльца. Проверяйте сколько угодно. Дети не должны страдать из-за разногласий взрослых.