Страница 34 из 93
— Я не льщу.
Сафри вдруг очень тихо сказала:
— Он горячий лучше.
Я повернулась к ней.
— Хлеб?
Она кивнула.
Сайран услышал.
— Ты Сафри?
Девочка сразу спряталась за одеяло Норель.
Но не закрыла уши.
Я не вмешалась.
Сайран подождал. Не повторил вопрос. Не потянулся к ней взглядом слишком долго.
— Мне не нужно, чтобы ты отвечала, — сказал он. — Я услышал, что горячий лучше.
Сафри молчала.
Потом из-за одеяла донеслось:
— С тмином.
— С тмином, — повторил он.
Простая фраза. Но Тавиан посмотрел на него иначе. Брис тоже.
Я задала следующий вопрос, пока у комнаты было достаточно воздуха.
— Лекарь, который свидетельствовал против меня, исчез. Ты сказал это у двери. Когда?
— В ночь после обряда. Его комната пуста, вещи частично забраны. Двое стражников, назначенных к северному крылу, тоже исчезли.
— Почему ты вообще начал проверять после того, как уже отверг меня?
Вопрос вышел резче, чем я планировала.
Сайран поднял глаза.
— Потому что связь не умерла.
Пальцы на моей руке сжались вокруг края стола.
Не надо.
Не здесь.
Он понял по моему лицу.
— Я не говорю это как оправдание, — сказал он. — Только как факт. После обряда я должен был почувствовать пустоту. Так бывает при отвержении. Связь рвется. Волк принимает решение крови.
— А у нас?
— У нас он не принял.
Савина тихо сказала:
— Потому что отвержение, построенное на лжи, редко закрывает дверь до конца.
Я не посмотрела на нее.
Сайран продолжил:
— Я вернулся к доказательствам. Печать твоего рода оказалась настоящей, но перенесенной на бумагу не с вашего архива. Ошейник был подлинным. След очажной силы на нем тоже.
— Я не держала детей на серебре.
— Теперь я это знаю.
— Теперь?
Он выдержал.
— Теперь.
Больно было все равно.
Но это был не Лунный зал. Здесь я могла не проглотить боль ради приличий.
— След очажной силы мог остаться, если кто-то лечил ожог, — сказала я. — Или пытался снять холод.
— Да.
— И это не пришло тебе в голову тогда?
— Нет.
— Почему?
Сайран молчал долго.
Савина не вмешивалась. Дети слушали. Даже Норель, кажется, затихла под одеялом.
— Потому что мне показали то, чего я боялся, — сказал он наконец. — Детей с поврежденной искрой. Ошейник. Печать рода, о котором я знал слишком мало. И совет, который говорил, что если я выберу тебя, то поставлю свою истинную выше волчат.
— А меня ты не спросил.
— Не спросил.
— Почему?
Он посмотрел мне в лицо.
И на этот раз не ушел в короля.
— Потому что боялся, что поверю тебе.
Это было честно.
И хуже, чем оправдание.
Я хотела ответить сразу. Сказать, что он выбрал страх, что его признание не меняет ни снег, ни ворота, ни детские ожоги. Но за моей спиной были дети, и разговор о нашей боли не должен был снова стать центром комнаты.
Я отпустила стол.
— Тогда сейчас не бойся проверять до конца.
— Для этого я здесь.
— Нет. Ты здесь, потому что тебя пустили. Разница важна.
Он кивнул.
— Важна.
Сафри шевельнулась у печи. Норель высунула из-под одеяла нос и посмотрела на Сайрана. Потом на хлеб. Потом снова на Сайрана.
— Она хочет хлеб, — сказала Сафри.
— У нее был завтрак.
— Она маленькая.
Савина фыркнула.
— Железная логика. Дай ребенку кусок, Риальт.
Я дала Норель мягкую серединку. Она взяла двумя руками и тут же спряталась обратно.
Сайран смотрел так, будто каждый обычный детский жест был для него новой уликой.
— Сколько их? — спросил он.
— Сейчас в доме четверо.
— Сейчас?
— Иногда к двери кто-то приносит детей. Иногда дети приходят сами. Иногда воруют хлеб и остаются, хотя три раза говорят, что уйдут.
Брис немедленно сказал:
— Я еще уйду.
— Конечно.
— Не смей так говорить.
— Как?
— Будто не веришь.
Я посмотрела на него.
— Я верю, что ты уйдешь, если решишь. И верю, что дверь откроется, если ты захочешь вернуться.
Он отвел взгляд.
Сайран услышал и это.
— Они все из Лунного дома?
— Мы не допрашиваем детей до дрожи, — сказала я. — Но ожоги и реакции говорят, что да.
— Мне нужно записать их имена.
Все дети напряглись.
Я подняла руку.
— Нет.
Сайран замер.
— Без имен я не смогу проверить роды.
— Ты сможешь проверить без того, чтобы сейчас писать их при них в королевскую книгу.
— Как?
— По приметам, датам, местам, словам. И через Савину. И через меня. И только те имена, которые дети разрешат назвать.
— Эвентина, если Тавиан Морвент...
Тавиан вздрогнул.
Я резко повернулась к Сайрану.
Он остановился сам.
Поздно, но остановился.
— Прости, — сказал он мальчику.
Тавиан не ответил.
Его лицо стало белым, а взгляд пустым, как в первую ночь под мостом.
Сайран медленно поднял руки ладонями вверх.
— Я не должен был произносить это так.
Брис посмотрел на него с явным подозрением.
— Ты всегда так говоришь? Сначала режешь, потом «прости»?
Ровен, будь он в комнате, уже схватился бы за меч. Но Ровена не было.
Сайран ответил сам:
— Слишком часто.
Брис моргнул.
— Это не ответ.
— Это ответ. Плохой, но честный.
— Угу.
Брис отвернулся, но не ушел.
Я подошла к Тавиану.
— Хочешь в заднюю комнату?
Он покачал головой.
— Хочешь сесть?
Пауза.
Потом кивок.
Я пододвинула ему табурет у стола, не слишком близко к Сайрану. Тавиан сел. Сафри тут же принесла ему кружку воды, расплескав половину по дороге. Он взял, выпил маленький глоток.
Сайран не смотрел на него прямо.
Учился.
Плохо, больно, поздно, но учился.
— У тебя кольцо, — вдруг сказала Сафри.
Голос был тонкий.
Я посмотрела на руку Сайрана.
Кольцо Волчьего Венца.
Он снял оружие, но не снял власть. На правой руке, рядом с следом от порога, темнел тяжелый перстень с волчьей головой. Серебро, черный камень, узкая вязь клятвы по ободу.
Я сама привыкла к этому кольцу. Видела его на советах, на документах, на его пальцах, когда он касался моей руки в саду.
Для меня оно было знаком короля.
Для детей — могло быть знаком двери, приказа, печати, холодного коридора.
— Сними, — сказала я.