Страница 11 из 93
— Если пойдешь к пекарне, не говори, что ищешь убежище. Скажи, что хочешь работать. Люди меньше боятся тех, кто просит крышу, и больше уважают тех, кто собирается печь хлеб.
— Я умею.
— Что?
— Печь хлеб.
Впервые за все утро Савина посмотрела почти с интересом.
— Тогда, может, дом тебя не выплюнет.
Хлебная улица оказалась ближе к реке. Узкая, грязная, с домами, которые будто устали держать крыши ровно. Здесь пахло мукой, мокрыми досками и дымом из дешевых печей. Когда-то улица жила лучше: на вывесках еще можно было различить стертые караваи, мешки зерна, мельничные колеса. Теперь половина лавок стояла закрытой, а в окнах оставшихся висели тряпки вместо занавесок.
Пекарня была в самом конце.
Я узнала ее до того, как Савина описала бы вывеску, если бы описала. Низкий дом из темного дерева и серого камня, с крыльцом, засыпанным снегом, и круглым окном возле печной стены. Над дверью висела треснувшая доска. На ней еще читалось: «Хлеб и соль». Последняя буква почти стерлась.
Тавиан остановился у ворот.
— Что? — спросила я.
Он смотрел на дом.
Не со страхом. Скорее с недоверием.
Я тоже посмотрела.
Пекарня не выглядела доброй. В ней не было сказочного уюта, который можно придумать в аннотации для чужой счастливой жизни. Крыша просела у левого края. Ступени покосились. На двери чернели следы старого дыма. В окне отражалось серое небо.
Но труба была цела.
Стены стояли.
И дверь можно было закрыть изнутри.
— Посмотрим, — сказала я. — Если плохо, уйдем.
Это обещание он понял.
Хозяина мы нашли в соседнем доме. Точнее, не хозяина, а племянника покойного пекаря — худого мужчину с красным носом и глазами человека, который давно хотел избавиться от чужого наследства.
Звали его Ромм Тирш.
Он сначала не хотел даже открывать.
Потом увидел монеты.
— Печь треснутая, — сказал он, ведя нас через двор. — Крыша течет у задней стены. Мыши есть. Вода из колодца через улицу. Окна надо забивать на ночь, иначе мальчишки камни кидают. И сразу говорю: огонь там не держится.
— Что значит не держится?
— То и значит. Растопишь — погаснет. Уголь краснеет и тухнет. Дрова сухие, тяга есть, а все равно тухнет. Отец говорил, дом обижен. Я в такое не верю. Просто место плохое.
Он говорил слишком быстро, чтобы казаться равнодушным.
Мы вошли.
Внутри было холодно и темно, но не пусто.
Старый прилавок стоял у окна. На полках остались деревянные формы, корзины, жестяные банки без крышек. На полу лежал толстый слой пыли, местами перемешанный с мукой, давно ставшей серой. За прилавком открывалась большая комната с печью.
Печь была черная.
Не от зла. От долгой работы. От лет, когда ее топили каждый день, ставили в нее хлеб, выгребали золу, ругались на сырость, ждали, когда поднимется тесто. На боку шла трещина, но не смертельная. Я подошла ближе и положила ладонь на камень.
Холодный.
Но не мертвый.
Под пальцами словно сохранилась память о тепле. Не магия в явном виде. Просто дом, который слишком долго стоял без дела.
Тавиан остался у двери.
Ромм Тирш заметил это.
— Мальчишка у тебя больной?
— Испугался на дороге.
— Угу. Сейчас все пугаются. Слухи слышала? Из столицы ведьму выгнали. Детей в серебре держала. Говорят, красивая была, как все такие.
Он сказал это мне в лицо и не узнал.
Грязное платье, чужой шарф на ребенке, распущенные волосы и усталость сделали свое дело лучше любого заклинания.
— Слухи часто украшают то, чего не знают, — ответила я.
— Может. А мне что? Лишь бы за дом платили.
Вот за это я могла с ним иметь дело.
— Сколько?
Он назвал цену за месяц.
Я почти рассмеялась. От усталости. От наглости. От того, что за дом с мышами, треснутой печью и «обиженным» огнем он просил как за приличную лавку у рынка.
— За такие деньги я сниму комнату с готовой печью и без дыр в крыше.
— Тогда снимай.
Он пошел к двери.
Я не остановила его сразу. Дала сделать три шага. Люди, которые хотят избавиться от плохого дома, редко уходят быстро, если видят деньги.
— Один серебряный за неделю, — сказала я. — С правом выкупа, если печь заработает.
Он обернулся.
— Один серебряный? Да тут камня на пять золотых.
— Тогда продайте камень.
Ромм скривился.
— Два серебряных за неделю.
— Один серебряный и ремонт за мой счет. Если крыша рухнет, вы не платите. Если дом сгорит от старой трещины в печи, вы не требуете с меня больше того, что я внесла.
— Ты умеешь читать договоры?
— Умею читать людей, которые хотят спрятать плохой дом за хорошей ценой.
Он прищурился.
Тавиан у двери почти не двигался, но я видела, как внимательно он слушает. Деньги, условия, право выйти — все это тоже было частью безопасности. Дом не должен начинаться с обмана.
— Ладно, — сказал Ромм. — Неделя. Один серебряный. Но если печь погаснет и ты прибежишь жаловаться, не приму.
— Не прибегу.
Мы составили расписку на обороте старого счета за муку. Он писал плохо, но разборчиво. Я настояла на словах «с правом продления» и «без права входа владельца без согласия съемщика». Ромм ворчал, но вписал.
— Боишься, что украду твои дырки в крыше?
— Боюсь людей, которые считают чужую дверь своей.
Он не понял. Или сделал вид.
Когда он ушел, в пекарне стало тише.
Тавиан все еще стоял у порога.
Я положила расписку на прилавок и повернулась к нему.
— Войти можно. Но не обязательно. Сначала я проверю комнаты.
Он кивнул.
Я осмотрела дом медленно.
Передняя лавка, большая пекарная комната, маленькая кладовая с пустыми мешками, задняя комнатка с узкой лежанкой, чердак с низкой балкой, крошечный дворик, где под снегом угадывались поленница и разбитая кадка. Никаких людей. Следы мышей. Дыра в крыше у задней стены, но не над лежанкой. Замок на двери слабый. Засов есть, его можно укрепить.
Когда я вернулась, Тавиан стоял на том же месте.
— Чисто, — сказала я.
Он переступил порог.
И сразу остановился.
Я тоже это почувствовала.
Не тепло. Еще нет.
Скорее слабое изменение воздуха, будто дом обратил на нас внимание. Старые половицы тихо скрипнули, хотя мы не двигались. Где-то в глубине печи осыпалась зола.
Тавиан поднял взгляд.
— Он... злой?
Голос у него был почти шепотом.
— Нет, — сказала я после паузы.