Страница 12 из 93
Я не хотела лгать ребенку и не хотела придумывать сказки для себя. Дом был холодный, грязный, обиженный временем и людьми. Но злым он не был.
— Он пустой. Это другое.
Тавиан медленно кивнул, будто понял лучше, чем многие взрослые.
Следующие часы прошли в работе.
Это было хорошо. Работа не оставляет много места для паники. Я нашла старую метлу, выбила из нее пыль, открыла ставни и начала чистить переднюю комнату. Тавиан сначала сидел у двери, потом сам поднял маленькую щетку и стал сгребать мусор из угла. Я не благодарила слишком часто. Дети, которых использовали, могут решить, что похвала — это новый крюк. Но когда он вытащил из-под прилавка целый пучок гнилой соломы, я сказала:
— Теперь тут можно поставить корзину.
Он посмотрел на очищенное место.
Потом на меня.
И вернулся к работе.
К вечеру я сходила к колодцу, купила у соседки ведро горячей воды за медяк, кусок черного хлеба и немного крупы. Еще пришлось отдать медяк мальчишке за охапку сухих дров. Он хотел спросить про Тавиана, но я посмотрела на него так, что он передумал.
В пекарне я нашла старый котелок. Отмыла его снегом, потом горячей водой, потом снова снегом. Сварила жидкую кашу с крошками хлеба. Не ужин королевского двора. Не даже нормальный ужин. Но горячий.
Тавиан ел медленно.
В этот раз не прятал все сразу. Только отложил маленький кусок хлеба под край плаща. Я видела и молчала.
После еды он стал клевать носом.
Я постелила на узкой лежанке свой плащ, сверху положила старый мешок, вытряхнутый от пыли. Не мягко, но сухо. Перед тем как лечь, Тавиан подошел к двери и проверил засов.
Потом окно.
Потом дверь в кладовую.
Я не останавливала. Дом станет безопасным для него не потому, что я скажу «тут безопасно», а потому что он сам проверит все места, откуда приходит опасность.
Когда он наконец сел на лежанку, я достала мазь Савины.
— Шею нужно обработать.
Он сжал шарф.
— Сам или я?
Пауза была длинной.
Потом он протянул мне банку.
Я намазала ожог так аккуратно, как могла. Тавиан держался, но к концу по его щекам все же пошли слезы. Без звука. Он даже не вытирал их, будто не замечал.
— Больше не трогаю, — сказала я, закрывая банку.
Он лег лицом к стене.
Я накрыла его вторым старым мешком и села рядом на пол.
Печь оставалась холодной.
Я до этого отложила растопку. Не потому что забыла. Я боялась. Глупо бояться печи после королевского суда, погони и холодного серебра, но именно ее я боялась сейчас сильнее всего.
Потому что если огонь не возьмется, у нас не будет даже этого дома.
Я подошла к черной печи.
Провела рукой по камню. Трещина шла от края устья к нижнему ряду. Ее нужно будет замазать глиной и золой, но сейчас она не мешала растопить. Тяга была. Дымоход не забит: я проверила свечой, пламя отклонялось внутрь.
Значит, Ромм говорил правду только частично. Печь была исправна.
Огонь в ней гас по другой причине.
Я сложила сухие щепки, сверху положила тонкую лучину, потом маленькое полено. Все правильно. Все так, как учила мать, пока еще была жива и я доставала ей только до локтя.
«Огонь не любит суеты, Эва. Если хочешь, чтобы он жил, оставь ему воздух».
Я оставила воздух.
Высекла искру.
Лучина занялась. Пламя лизнуло щепки, стало выше. Я подождала, пока оно укрепится, и только потом прикрыла заслонку.
Несколько минут все было хорошо.
Потом пламя начало садиться.
Не от сырости. Не от плохой тяги. Оно словно уставало. Щепки краснели и темнели, не отдавая жара. Маленькое полено обуглилось по краю и перестало гореть.
Я сжала губы.
— Нет.
Слово прозвучало глухо.
Печь не ответила.
Я открыла заслонку шире, поправила щепки кочергой, подложила сухую лучину. Огонь вспыхнул на мгновение и снова осел.
За спиной тихо зашуршал Тавиан.
Я обернулась.
Он не спал. Лежал на боку и смотрел на печь из-под края мешка.
— Все хорошо, — сказала я.
Это было неправдой. И мы оба это поняли.
Я сняла с шеи последнюю тонкую цепочку — не серебряную, простую стальную, с маленьким ключом от дорожного сундучка, которого у меня больше не было. Положила ее на прилавок, чтобы ничто металлическое не касалось кожи. Потом закатала рукава.
Ладони все еще были красными после ночи. Я поднесла их к устью печи, но не стала ничего шептать. В сторожке слова пришли сами, потому что там нужно было закрыть дверь. Здесь нужно было другое.
Не заставить.
Попросить дом вспомнить, зачем он стоит.
Я посмотрела на пыльные полки, на старый прилавок, на мешок с крошками, под которым спал ребенок. На шарф, развешанный у стены. На следы маленьких грязных ботинок возле двери.
— Я не знаю, кто тебя оставил, — сказала я печи тихо. — И не знаю, почему твой огонь гаснет. Но сегодня здесь спит ребенок. Ему нельзя мерзнуть.
Пламя едва шевельнулось.
Я придвинула к устью ладони.
— Я не прошу для себя. Только до утра.
Сначала ничего не изменилось.
Потом Тавиан за моей спиной выдохнул. Глубже, чем раньше. Не проснулся, не заговорил. Просто тело, наконец добравшееся до края сна, перестало держать оборону.
В тот же миг под золой что-то щелкнуло.
Тонко.
Почти незаметно.
Огонь поднялся из красной полосы так, будто кто-то осторожно расправил его изнутри. Сначала маленький язык. Потом второй. Потом пламя охватило щепки ровно и спокойно. Камень у моих ладоней начал теплеть.
Я не двигалась.
Боялась спугнуть.
Печь разгоралась без шума. Не ярко, не празднично, не как чудо для чужих глаз. Просто становилась живой.
На лежанке Тавиан уснул.
По-настоящему.
Рука у горла медленно разжалась. Пальцы опустились на край мешка. Лицо осталось бледным, усталым, но впервые за все время он не выглядел готовым бежать.
Я села на пол рядом с печью.
Тепло коснулось мокрого края моего платья, коленей, рук. В нем не было обещания, что дальше станет легко. Только факт: эту ночь мы переживем.
За окном Снеговой Брод шумел чужими голосами, телегами, собаками, слухами. Где-то далеко стоял Кронхейм, и в Лунном зале, наверное, уже решили, что изгнанная Риальт исчезла с дороги.
Я смотрела на огонь и понимала: они ошиблись.
Я не исчезла.
Я нашла дверь.
И за этой дверью впервые за ночь было тепло.