Интересы короны

Выехали нестройной компанией. Братья Честер немедленно ушли вперёд, они знали здешние дороги наизусть и не нуждались в сопровождении. Мисс Прескотт попыталась было послать кобылу следом, но её лошадь решила иначе, и она, смеясь, осталась рядом с нами. Постепенно, без особого умысла, компания рассыпалась: Эстер с кем-то из дам повернула к южной аллее, и нас осталось четверо — мисс Прескотт, леди Джерси, Дауман и я. Дик, как всегда, держался позади на неизменной дистанции, привычный уже, как тень.

Лошади шли размеренным шагом, копыта глухо шлепали по влажной глине, а вороная изредка фыркала, привыкая к чужой руке. Леди Джерси еще от самых ворот принялась что-то увлеченно рассказывать Дауману про чью-то племянницу из Йоркшира. История, судя по всему, тянулась давно и теперь приближалась к развязке: Дауман поглядывал на нее с нарастающим весельем, то и дело поправляя шляпу.

Когда дорога свернула вправо и нырнула в прохладную тень старых вязов, голоса спутников окончательно превратились для меня в ровный дорожный шум. У выезда из аллеи, где угодья снова открывались во весь размах, я натянула поводья, переводя вороную на самый тихий шаг. Дауман и леди Джерси, увлеченные беседой, ушли на несколько корпусов вперед. Мисс Прескотт охотно придержала свою лошадь и осталась рядом со мной, а у невысокой каменной ограды мы остановились.

Слева, за невысокой каменной оградой, начинались другие угодья. Поля уходили широкими полосами к дальнему перелеску. Жнивьё, набухшие от осенних дождей, редкие вязы вдоль канавы. Изгороди кое-где просели, канавы поросли камышом по краям — видно было, что за угодьями давно не следят так, как следили прежде.

— Чьи это земли? — спросила я у мисс Прескотт.

Та оглядела угодья с равнодушием светской девицы, способной заметить пейзаж только ради имени его владельца.

— Хавершема, — сказала она. — От того перелеска и до самого горизонта.

— А река? — я кивнула в сторону камышей. — Куда ведет этот канал?

— К Линну, конечно, — мисс Прескотт удивленно приподняла брови, словно пораженная моей неосведомленностью в норфолкской географии. — Тут до города миль двадцать по прямой, все здешние протоки и старые каналы в конце концов впадают в Большой Уз, прямо у порта.

Я снова посмотрела на поля и принялась прикидывать в уме. Двадцать миль. Линн стоит на реке, оттуда до Лондона морем три дня при попутном ветре. Если углубить русло у поворота, где намыло ил, плоскодонная баржа пройдёт от самого будущего производства до портовых причалов без малейших затруднений. Поставить котлы, нанять людей из деревни — здесь они есть, это чувствовалось по запустелости, которая бывает, когда работа ушла, а люди остались.

— Поедемте назад? — окликнул Дауман, повернув в нашу сторону.

— Да, — согласилась я и тронула поводья.

Возвращались неспешно. Солнце уже цеплялось за горизонт, заливая поля густым золотом, которое в Англии держится от силы четверть часа и бывает только в безветренные вечера. Дауман увлеченно рассказывал про бенгальские базары, леди Джерси то и дело обрывала его едкими репликами.

Холтон-парк показался из-за вязов раньше, чем я ожидала. Окна уже горели, а из кухонного крыла тянуло жареным мясом и горьковатым дымом. На конюшенном дворе я отдала лошадь груму и поспешила в дом.

До ужина оставалось всего пара часов — достаточный срок, чтобы успеть всё необходимое и при этом не обнаружить лишней спешки. У себя в комнате я сбросила амазонку. Горничная уже принесла кувшин кипятка; смочив салфетку теплой водой с каплей настоя розы, я обтерла тело, сбивая въедливый запах лошадиного пота и мокрой кожи. Надела на этот раз платье из тёмно-синего шёлка и, едва горничная заколола последние шпильки, спустилась обратно в холл. Лорда Хавершема следовало перехватить до того, как соберутся остальные гости.

Он как раз выходил из библиотеки. Старик двигался к лестнице, опираясь на трость, но вопреки годам держал спину до того прямо, точно нес на плечах весь груз своей фамильной спеси. Он наверняка прошёл бы мимо, не повернув головы, но я шагнула в его сторону, перерезая путь.

— Лорд Хавершем, — сказала я, — у меня к вам деловое предложение.

— У всех ко мне предложения, — пробурчал он, взглянув на меня без тени любезности. — Обычно дрянные.

— Это вам тоже не понравится, — прямо сказала я.

Граф, распахнув глаза от удивления, коротко хмыкнул и молча развернувшись, двинулся обратно, тяжело вбивая трость в половицы коридора.

— Ну, говорите, — приказал он, опускаясь в кресло, даже не подумав предложить сесть мне. Это намеренное нарушение приличий, я предпочла проигнорировать.

— Ваши восточные угодья, — сказала я. — Вдоль канала. Я готова их купить.

Молчание затянулось, старик долго рассматривал меня из-под нависших век.

— Вот как, — произнёс он наконец.

— Цену называете вы, в разумных пределах.

— В разумных, — повторил Хавершем. — Это кто же определяет разумность? Юбка, оседлавшая коня по-мужски, или старик, у которого осталась одна лишь желчь?

— Тот, кто платит.

— Зачем вам норфолкские поля?

— Хочу выращивать свёклу.

Он побарабанил пальцами по подлокотнику. Пальцы были узловатые, с тёмными пятнами на костяшках — руки человека, который работал вместе с людьми.

— Нет, — сказал он.

— Нет?

— Это родовые земли, — отрезал Хавершем. — Двести лет Хавершемы ими владеют.

— Понимаю, двести лет — это почтенный срок, — спокойно сказала я. — Но также я знаю, что ваши кредиторы требуют вернуть заем. Рано или поздно вы будете вынуждены выставить угодья на торги. Но цена этой земли по суду будет вполовину ниже той, что я предлагаю вам прямо сейчас.

— Что вы вообще понимаете в родовых землях, — раздраженно бросил старик. — Вы из Кента, если я не ошибаюсь. Морганы. Небогатая семья, небольшое поместье, ничего примечательного.

— Совершенно верно, — согласилась я. — И я достаточно долго жила среди людей, для которых закладная на землю была вопросом не гордости, а выживания. Поверьте, граф, родовое имя само по себе никого не согревает.

Хавершем смотрел на меня. В его светлых глазах застыло упрямство. Вероятно, подобные разговоры он слышал уже не впервые, но сейчас перед ним стоял человек, который просто констатировал неизбежное.

— Вы неприятная особа, — произнёс он.

— Знаю.

— Самонадеянная.

— Это тоже правда.

— И упрямая, — добавил он, явно уже не для меня, а для себя.