Страница 9 из 70
Лекс злился, но слушался. Я заставила его выделить отдельные ножи для чистых и гнойных ран. Отдельные тряпки для каждого пациента.
— Скоро ты заставишь меня мыть руки после каждого чиха, — возмущался Лекс, когда я в очередной раз указала на его грязные пальцы.
— Перед каждым пациентом, — поправила я. — И после. И обязательно с мылом.
Он закатил глаза, но пошел к умывальнику.
Мы учились друг у друга. Я показывала ему, как чистить раны, как накладывать швы, когда не стоит использовать очищающий огонь, но “собрать” рану как-то надо. Как распознавать первые признаки сепсиса. Он показывал мне, как магия чувствует боль, как он направляет огонь, чтобы прижечь сосуд, но не сжечь ткань. С моей магией жизни я этого не могла. Но для понимания процессе, чтобы работать в тандеме, мне необходимо было понимать эти тонкости.
— У тебя странный подход, — сказал он однажды вечером, когда мы перевязывали Тима. Парень шел на поправку, культя заживала чисто, без нагноения. Но главное… скверна не пошла дальше. Нам удалось ее отсечь в прямом смысле слова.
— Чем странный? — спросила я, не отрываясь от бинта.
— Ты не просто смотришь на рану. Ты будто видишь ее насквозь. Ищешь что-то, чего я не замечаю. Почему?
Я задумалась. Как объяснить, чтобы не врать и не говорить правду?
— Я всегда хотела лечить, — ответила я осторожно. — Но родилась не целителем. Моя магия не про это. Поэтому приходится обходиться без нее. Наблюдать, искать закономерности, причины, следствия.
Лекс кивнул, принимая ответ.
— И давно ты так... наблюдаешь?
— Давно, — я улыбнулась. — Дольше, чем ты можешь себе представить.
Он не стал расспрашивать. Уважал границы, и этим он мне нравился.
В приоткрытую дверь заглянул Тим, поздоровался и уселся на скамью для осмотра.
— О чем шепчетесь? — спросил он сонно. — Опять про мою руку?
— Про твою чистоту, — усмехнулся Лекс. — Леди Селин считает, что ты моешься недостаточно часто.
— Я безрукий, — напомнил Тим. — Мне сложно.
— Привыкай, — я потрепала его по плечу. — Живым быть вообще сложно. Но оно того стоит.
Лазарет постепенно становился местом, куда тянулись люди. Солдаты, которые раньше обходили его стороной и надеялись никогда не попасть в эту часть аванпоста, теперь заглядывали просто так. Перекинуться словом, пожаловаться на старые раны, показать порез, который раньше зализали бы языком.
Слух о том, что в лазарете появилась странная леди, которая режет руки и лечит не магией, разошелся по аванпосту быстро. И вызывал у народа любопытство.
Вечер выдался спокойным. Последнего пациента проводили еще засветло, и теперь в лазарете было тихо, только магическая лампа горела на столе да за окном шумел ветер.
Я заканчивала с уборкой. Шкаф с настойками и бинтами давно просил порядка, за две недели я успела выучить каждый его закуток, но чужие руки раскладывали все иначе. Я перебирала склянки, перекладывала свертки чистой ткани, мысленно прикидывая, чего не хватает.
Лекс подошел к умывальнику в углу. Зашумела вода, он плеснул себе в лицо, довольно фыркнул.
— Устал, — сказал он скорее себе, чем мне.
Я покосилась через плечо. Он стоял ко мне вполоборота, расстегнув верхние пуговицы рубахи, чтобы ворот не мешал, когда умываешься. Золотистые волосы у лба потемнели от воды, с лица стекали капли.
— Еще бы, — отозвалась я. — Трое перевязок, один с лихорадкой и этот дозорный с загноением. Нормальный день.
— Для нас нормальный, — он потянулся за полотенцем.
Я услышала звук, легкий щелчок, будто что-то упало на каменный пол.
— Что это?
Лекс оглянулся, посмотрел под ноги.
— Да чтоб тебя, — буркнул он, наклоняясь.
Но я была ближе. Подошла, подняла с пола маленькую костяную пуговицу от его рубашки.
— Держи, — протянула я.
— Спасибо, — Лекс взял пуговицу.
Он поднес ее к свету, разглядывая, и в этот момент расстегнутый ворот рубахи, лишившись еще одной пуговицы, распахнулся шире.
Я смотрела на пуговицу в его пальцах, потом перевела взгляд и замерла.
На его груди, ниже ключицы, тянулся край шрама. Тонкая неровная линия с прожилками, уходящая под ткань к животу. С черно-фиолетовым отливом.
Такой же оттенок, как у моей метки.
Зрение само сфокусировалось иначе, как тогда, с солдатом Тимом и в термах. Я смотрела на Лекса и сквозь его кожу проступили сосуды, а от шрама вглубь тела тянулись тонкие темные нити. Они не пульсировали агрессивно, как в первый день после укуса, а спокойно пронизывали плоть, вплетаясь в кровеносную систему.
Сердце дернулось, но я заставила себя дышать ровно. Отвела взгляд, будто ничего не заметила, и вернулась к шкафу.
— Пришей, — сказала я как ни в чем не бывало. — А то потеряешь.
— Пришью, — Лекс сунул пуговицу в карман штанов и ловко застегнул верхние пуговицы. — Пойду ужинать. Ты со мной?
— Позже, — ответила я, не оборачиваясь. — Хочу закончить тут.
Он кивнул и вышел, прикрыв дверь. А я осталась одна.
Руки замерли над склянками. Мысли в голове лихорадочно заметались.
У Лекса шрам. Такой же, как у меня.
За две недели я успела кое-что узнать. Лекс рассказывал, солдаты болтали, я сама задавала осторожные вопросы. Укушенные маги не должны работать с людьми. Все, у кого есть метка должны жить в специальном поселении, внизу под аванпостом. Или в каком-то другом, оно не единственное в империи. Чтобы тихо доживали свой век в изоляции.
Скверной не заразиться от меченых. Я это уже знала. Но их все равно сторонились, брезговали.
Но Лекс здесь, работает с солдатами. Лечит их, трогает их раны. Никто не боится, не шарахается, не тычет пальцем.
Очевидно, потому что целитель скрывает это.
Или... я ошиблась? Может, это просто старый шрам от обычной раны, ничего общего со скверной? Цвета бывают разными, освещение в лазарете скудное, мало ли что показалось.
Я опустилась на табурет и уставилась в стену.
Спросить прямо? Нет. Если мне не почудилось, то он не скажет. Полезу с вопросами, только испорчу хорошее отношение, которое выстроилось за эти недели.
И потом, если он действительно «зараженный», значит, мы в одной лодке. Может, когда-нибудь он сам расскажет. А может, это вообще не мое дело.
Я выдохнула и вернулась к шкафу. Склянки ждали, бинты лежали неровной стопкой. Работа помогала отвлечься.
Но мысль о фиолетовом отливе на старом шраме засела в голове и не отпускала.