В Глубине [ЛП

Лукас бросает на меня свой фирменный взгляд в духе «Какая разница?» и накладывает мне в тарелку неприличную гору жареного риса.

— Еще?

Я качаю головой. Мне следовало бы смутиться от того, что я стою у столешницы, совершенно обессиленная, влажная и раскрасневшаяся. Но я не могу — не тогда, когда он хозяйничает на моей кухне так, будто готовил здесь месяцами, и то и дело бросает на меня долгие взгляды.

Он относит тарелки на стол и, заметив мою послеоргазменную беспомощность, возвращается за мной. Подхватывает меня, его ладонь уверенно держит меня за задницу, мои ноги обхватывают его талию. Из него получается чудесный транспорт: надежный, пунктуальный, комфортный. Мне нужен годовой абонемент.

— Я собирался сначала дать тебе поесть, — говорит он, садясь рядом. — Но не удержался.

Он пожимая плечами и принимается за рис.

— Это было извинение?

— Брось, Скарлетт, — укоряет он. — Ты же знаешь, что нет.

«И хорошо», — думаю я.

— Теперь, когда я присмотрелся, всё не так плохо, как я думал, — добавляет он.

— Что?

— Твоя квартира. Я ожидал увидеть следы от грязной обуви и разумную плесень. — Он оглядывается по сторонам, как строгий арендодатель. — Жить можно.

— Высокая оценка.

— Сдержанная оценка. Возможно, я еще совершу парочку взломов с проникновением, пока ты на тренировке.

Его взгляд теплеет.

— Как ты себя чувствуешь?

— Знаешь, когда случается что-то неожиданно хорошее? Ты вроде должна радоваться, и ты радуешься, но в то же время тебе до смерти страшно, и эта тревога заглушает всё остальное.

— Мой профессор по психологии говорит, что выигрыш в лотерею — один из самых сильных стрессов, которые может испытать человек.

Я барабаню пальцем по столу.

— Вот именно это я и чувствую. Как будто выиграла в лотерею. В среднем Эмили была в миллион раз лучше меня...

— В миллион.

—...но из-за одной ошибки представлять страну еду я. Какая-то херня.

Он накрывает мою ладонь своей, и я перестаю ерзать.

— И ты думаешь, что люди, которые десятилетиями оттачивали систему отбора, не учитывали подобные сценарии?

— Уверена, что учитывали. Но в моем случае...

— Если бы ситуация была обратной, — он переплетает свои пальцы с моими, — ты бы считала, что заслуживаешь поездки в Амстердам?

— Я... нет, но...

Лукас иронично вскидывает бровь, и я умолкаю, что, кажется, доставляет ему слишком уж много удовольствия.

— Терпеть не могу это твоё самодовольное выражение лица «шах и мат».

Он улыбается, и ему явно плевать на мои протесты.

— Ты прекрасна, когда прыгаешь.

Я вспыхиваю и отвожу взгляд.

— Да, ты уже упоминал.

— Я не об этом. Я всегда уважал прыгунов, но никогда не получал истинного удовольствия от зрелища.

Его глаза в тусклом свете кухни кажутся совсем темными.

— До тебя.

Это кажется чем-то неправильным, запретным. Очевидный вопрос — «А как же Пен?» — застывает между нами невысказанным. А может, и нет. Часть меня начинает задумываться: может, их отношения — это скорее история двух подростков, которые были одни против всего мира и поклялись защищать друг друга, а не романтическая любовь? Но это опасный путь, полный иллюзий и вопросов, на которые я не готова отвечать. Да и почему меня это вообще волнует?

— Я знаю, что ты переживаешь из-за соревнований, — говорит он. — Но, если эгоистично, я рад, что ты будешь на чемпионате мира вместе со мной.

Сердце бьется громче. Быстрее.

— Может быть, мы могли бы... — я осекаюсь.

— Что?

— Я хотела сказать, может, мы могли бы погулять по Амстердаму вместе? Но ты же лучший друг всей шведской делегации, и там будет король...

— Как я уже говорил, Швеция — это демократия...

— Врешь и не краснешь.

Я подаюсь вперед, опираясь локтями о стол.

— Я заглянула в Википедию. У вас есть король.

Жужжание телефона прерывает нас. «Пенелопа» — гласит имя на экране. Следом всплывают сообщения:

ПЕНЕЛОПА

: Лююююк!

ПЕНЕЛОПА

: Да ладно тебе, тут так весело!

ПЕНЕЛОПА

: Ты где вообще?

Он переворачивает телефон экраном вниз и отдвигает в сторону. Ненавязчивый жест. Молчаливое: «сейчас есть только мы».

— У нашего короля, как наверняка упоминали твои источники, нет никакой политической власти.

Он тоже пододвигается ближе. Мне хочется высвободить руку и коснуться его идеальной линии челюсти.

— Что еще ты узнала о моей стране за те бесконечные часы исследований?

Вообще-то, много. Я ведь не могу заставить себя перестать читать об этом перед сном. Будто планирую поездку.

— Дай подумать. У вас есть специальное слово для прически, когда волосы все всклокочены после секса.

Его губы дергаются.

— Верно. Кнульруфс (Knullrufs).

— А еще есть какой-то очень вкусный на вид ядерно-зеленый десерт, ради которого я бы пошла на преступление.

— Даммсугаре (Dammsugare).

— Он вкусный?

— Гликемическая кома входит в твой список кинков?

— Еще как.

— Тогда вкусный.

Я смеюсь.

— Еще я узнала про... лагом? Я правильно произношу?

Он кивает, и я продолжаю:

— Это означает «в самый раз». Не слишком много, не слишком мало. Идея в том, что общество — это команда, ресурсы должны делиться поровну, а люди должны быть скромными.

Он выглядит заинтригованным, будто я раскопала что-то действительно глубокое.

— Но у этого есть и минусы. Как там этот закон... Я...?

— Закон Янте.

— Точно, закон Янте, — говорю я с напускной важностью.

Лукас тихо смеется.

— Люди не должны хвастаться своими достижениями или считать себя особенными, из-за чего им трудно праздновать успех.

Лицо Лукаса снова становится непроницаемым.

— Напоминает кого-то, а? — спрашиваю я с легким вызовом в голосе, думая обо всем, чем он является, и о чем никогда не говорит.

И, кажется, он понимает — хотя бы отчасти. Я наблюдаю, как он проводит языком по внутренней стороне щеки, обдумывая варианты, пока наконец не произносит:

— Мне пришли первые два подтверждения.

Мое сердце замирает. Как-то рано, и... он же про медицинский, да? Боже мой.

— Куда? — осторожно спрашиваю я.

— Пенсильванский университет. Эмори.

Я медленно киваю, боясь спугнуть момент.

— Университет Эмори предложил стипендию за заслуги, — добавляет он.

— Полную?

— Да.