Страница 43 из 47
– Здесь нет людей, которые бы знали ответ. И быть не может.
Мои плечи вдруг потяжелели. Стали настолько тяжелыми, что казалось, будто я тоже вот-вот врасту в землю, как один из этих горшков. В куполе не было леса, как в рассказах, и даже имеющийся никак не распускался. Внезапно накатило чувство несправедливости и горечи. Женщина продолжила молча копать и снова заговорила:
– Зря я спросила, зачем ты привела его сюда. Он ведь был твоим другом. Либо ты его любила. Вот почему ты стала такой безрассудной.
Выкопав ямку, в которую легко могла бы поместиться кисть руки, она отложила лопату, взяла в руки горшок и аккуратно достала оттуда землю, принявшую его форму. Затем осторожно посадила росток в почву и засыпала. На этот раз она утрамбовывала землю руками – не слишком сильно, не слишком быстро, не слишком грубо. Этот жест напомнил мне Чиюки. И Киммерер. И Ыйджу, Толгу, а также Марко. Как те руки, что обнимали меня, похлопывали по спине, стараясь не вкладывать в действие слишком много сил, чтобы мне не стало больно.
Капля пота стекает с моего лба по щеке и падает с подбородка. Здесь жарко и влажно. Он говорил, что купол был настроен на субтропический климат, и мне показалось, будто жить в таких условиях будет невозможно. Каждый раз, когда я вдыхала, возникало ощущение, что слизистая носа наполняется влагой, и это было крайне неприятно. Женщина заканчивает пересаживать все ростки и поднимается с земли. Среди черных, мертвых растений этот крошечный росток выглядит совсем слабым и в то же время самым красочным.
– Кажется, ты плачешь, потому что разочарована тем, что здесь все отличается от твоих фантазий.
Я плачу? Но это же лишь пот, а не слезы.
– Любой, увидев это, повел бы себя так же. Разочаровался бы, отчаялся, разгневался, а затем остался опустошенным. Именно поэтому я никому и не показываю теплицу. Пусть лучше в головах людей останется пышный лес. Тебе так не кажется?
Я никогда не жила в окружении густого леса, так что не знаю. Разочарование и отчаяние вполне соответствуют моим ожиданиям, так что такие вопросы нужно задавать ему. Мне одновременно хочется разбудить то, что я несу на спине, задать этот вопрос и, наоборот, не показывать ему серый купол. Возможно, это и к лучшему, что он умер во сне.
– Я пытаюсь спасти их, но не получается. Уже давно стало слишком поздно.
От неожиданного звука открывающихся дверей подъемника я вздрагиваю и оборачиваюсь. Внутри никого нет, двери просто открываются, а затем снова закрываются.
– Не беспокойся. Никто не идет сюда. Я сказала не приходить.
Женщина направляется к круглому деревянному столу, что стоит между клумбами. Перед ним расположены два стула. Большой навес защищает его от искусственного солнечного света. Она садится на один из стульев и указывает пальцем на второй.
– Садись сама или уложи того, кого держишь на плечах. Ты ведь все равно долго не выдержишь и уронишь.
Вместо ответа я поправляю его на своей спине. Ее слова о том, что погоня не поднимется сюда, вовсе не радуют меня. Я и сама прекрасно понимаю, что у них просто-напросто нет причин спешить.
– Прийти в купол – это была его мечта, верно? А почему умер его человеческий оригинал?
Я говорю, что он погиб, будучи заваленным землей. Нет более точных слов, чтобы описать его смерть. В конечном итоге о ней все равно будет написана ровно одна фраза. Семнадцатого августа, в 13:11:23, в секторе T7-033 в результате обрушения грунта погиб один рабочий. Не будет упомянуто ни его имени, ни знаний о растениях, ни планов на вечер того дня. Все это составляло его жизнь, однако смерть всегда проста и лаконична. Если смотреть издалека, эти слова не покажутся какими-то особенными. Только тот, кто любил его, будет жить, цепляясь за них. Будет тосковать по той жизни, что так и останется закопанной глубоко между строк.
Женщина задает мне вопрос, но, не дожидаясь ответа, сразу же проверяет документ. Пробегает глазами по этой одной строчке и кивает, будто все поняла.
– Это несправедливо, и тебе должно быть грустно. Жалко его, так не пойдет. И поэтому ты плачешь. – Она принимает мой пот за слезы. – Но разве бывают смерти, от которых никто не чувствует досаду? Особенно здесь. Ради существования города все тратят половину времени на работу. Выбрасывают свою жизнь за чужую. Постоянно бегают, словно белки в колесе. И единственный способ остановить это колесо – смерть. Получается, то, что раньше делали живые организмы на Земле, теперь делают люди. Нам просто необходимо постоянно подкидывать дрова в огонь, чтобы он не погас. Тогда можно ли думать о смерти как о способе выбраться из колеса на свободу? Что скажешь? Не стало ли тебе завидно?
Я совершенно не понимаю, что она имеет в виду. Женщина говорит это, глядя в пустоту, внезапно коротко смеется, а в конце широко улыбается и снова спрашивает. По ее выражению лица заметно, что она искренне ждет от меня ответа, но я так и не открываю рта. И тогда ее лицо за секунду темнеет.
– Не люблю тех, кто хочет быть особенным. – Женщина резко встает со стула. Тот с грохотом падает, но ее это не заботит. Внезапно ее голос становится громче: – Если каждый будет хотеть выделиться своей обидой и печалью, то кто тогда будет работать? Где находить на это время?!
Его рука соскальзывает с моего плеча. Я пытаюсь снова устроить клона поудобнее, но в тот момент, когда сгибаю колени, мои ноги подкашиваются. Я падаю вместе с ним, но она даже не смотрит в нашу сторону, полностью погруженная в свой гнев. Я не придаю этому особого значения и просто стараюсь снова поднять его, но вдруг вижу, что его переносица чуть сморщилась. Или он хмурился с самого начала?
– Здесь все равны. Все рождаются в одинаковых условиях. Нет тех, кто более несчастен или беден, все живут в равенстве. Как можно считать что-то несправедливым? Терпеть не могу такие жалобы. Использовать печаль как отговорку и причинять неудобства другим просто отвратительно. Таким людям прежде всего нужна психологическая реабилитация. Их надо обучить, как избавиться от жалости к себе.