Лес мха

– Мне нравится. Так правда будет куда интереснее. Даже очень! – Толга тут же поддержал идею Юо.

– Нас могут на всю жизнь засадить в клетку. А если не повезет, то мы можем вообще умереть. Вас устроит? Это же настоящий бунт против подземного города. Нарушение всех порядков, из-за которого мы все окажемся в опасности. И вы все равно хотите этого?

После слов Ыйджу мы все вновь ненадолго замолчали. Никто не высказывался за или против. Прошло немного времени, и уже тогда, когда начало казаться, что тема закрыта, Юо сказал:

– Я обязательно его увижу. Хочу пойти туда! И я был бы рад, если вы мне в этом поможете.

Когда я услышала его просьбу, у меня тут же закралась мысль, что все будет хорошо. Мы не собираемся ни от чего избавляться или что-то менять, лишь хотим проверить, существует ли оно, так что у нас не должно быть больших проблем. И к тому же Юо такой не один. Даже если это был бы не он, а Марко, который попросил достать ему с неба звезду, мы бы без колебаний оторвали ему кусок экрана «Космического неба», чтобы исполнить желание. Нам не было дела до каких-то порядков.

Толга был тем, кто до последнего колебался, но первым заговорил.

– Да, это будет интересно. Пусть и непросто.

Толга и сейчас снова колеблется.

И вскоре опять открывает рот.

– В хранилище семян есть подъемник, который ведет в теплицу. – Он достает из заднего кармана своих штанов ключ-карту и протягивает нам. – Это ключ для чрезвычайных ситуаций, но я решил, что стоит прихватить его с собой на всякий случай. – Он вдруг запнулся и поправил себя: – Нет, что вам стоит взять его с собой. А я, я…

Я обнимаю Толгу, который опустил голову, так и не сумев договорить. Чтобы к нему не подступали никакие раздирающие мысли и он не надумывал себе лишнего, я лишь говорю:

– Спасибо. Правда, спасибо.

Изначально мы обещали друг другу, что проживем очень интересную жизнь. Если подумать, разве Толга уже не живет каждый день с человеком, которого любит? Думаю, он первым из нас выполнил обещание.

Он закапывается лицом мне в плечо. Он очень теплый. Даже слегка горячий.

Я держу в руках ключ-карту, которую Толга дал нам, и прощаюсь с ним в коридоре. Ыйджу оглядывается по сторонам на перекрестке, проверяя, нет ли рядом ищущих меня сотрудников реабилитационного центра. К счастью, здесь пока что тихо. Думаю, им нет нужды сразу наводить суету из-за поисков одной депрессивной девчонки.

Толга долго смотрит нам в лица. Мне кажется, у него немного намокают глаза, но, возможно, я ошибаюсь.

– Мы ведь еще сможем вместе посмотреть на звезды? – спрашивает он.

Пусть они ненастоящие и мы уже точно никогда не увидим их всей компанией, я все равно отвечаю ему, что да.

Порой воображаю себе одну постыдную вещь. Я фантазирую о том, что мы занимаемся любовью, так ни разу не сказав, что любим друг друга. В этих мыслях ты не признаешься в любви, но смотришь на меня так, что иначе это просто не назвать. И чем больше я ловлю этот взгляд, тем сильнее смущаюсь, прикрываю твои глаза ладонью и заливаюсь смехом. На самом деле все, что мы с тобой умеем делать в постели, – лишь, свернувшись, смотреть фильмы, рассыпать крошки от печенья и долго спать днем. Но в моем воображении мы легонько касаемся волос друг друга, нежно проводим пальцами по носу, целуемся и прижимаемся друг к другу так плотно, чтобы между нами не оставалось и малейшего зазора. Мы долгое время лежим так, не отпуская, жаждая вдохнуть дыхание друг друга, пусть мы и выдыхаем один лишь углекислый газ. Когда-то, пытаясь избавиться от этих навязчивых мыслей, которые без моей воли лезут в голову, я подворачивала губу и сильно кусала ее передними зубами. Надеялась, что боль приведет меня в чувство, но не помогало, но к тому же весь мой рот оставался в ранках. После этого на какое-то время еда и питье становились для меня пыткой, но я воспринимала эту боль как цену за свои фантазии. Подобные мысли часто сменялись на тяжелое чувство вины, давящее на меня так, что становилось трудно даже смотреть на тебя. И в то же время я ощущала неутихающую жажду, мучившую меня изнутри, словно я тащила на плечах тяжелый камень через раскаленную пустыню. Ты, конечно, об этом никогда не узнаешь.

Киммерер была человеком, рисовавшим птиц волосами. Она работала парикмахером в подземном городе с семи утра до восьми вечера, целыми днями подстригая людей, а потом тайком собирала остриженные волосы, отбирая те, что лучше всего передадут образ задуманной птицы. Чтобы передать пухлое тельце воробья, она использовала волнистые волосы, а для ярких перьев райской птицы собирала прямые пряди. Так в руках Киммерер волосы превращались в бессмертных птиц. Она хранила эти картины у себя в комнате, но иногда дарила клиентам. Одной из тех, кто получил такой подарок, была я. Из моих волос она сделала синицу: крохотную, круглую и милую птичку. Она объясняла мне, что если бы могла использовать краски, то раскрасила бы ей брюшко в желтый, а спину – в синий. В то время я, никогда прежде не видевшая синиц, неумело пыталась представить это зрелище. Начиная с того дня мы иногда сидели вместе и изучали то, как летали синицы.

– Ты можешь себе представить, что нечто настолько маленькое способно рассекать небо? Она же выглядит так, будто сделает три шага и упадет от усталости! На земле ведь столько хищников, столько опасностей – как эта птичка не вымерла? Мне не верится, что она жила, махая своими маленькими крылышками в небе. Птицы и впрямь самые удивительные создания на этой планете. Они летают! Вот так, вот так размахивают крыльями!

Когда Киммерер говорила о птицах, она была как две капли воды похожа на него при упоминании растений. Получается, вот насколько схожи лица людей, когда они говорят о том, что любят? Думаю, я завидовала этому. У меня никогда не было возможности сделать такое выражение лица, мне казалось, что, наверное, никогда и не будет. А может, я даже ревновала тогда Киммерер за то, что ей под силу изобразить такую же увлеченность, как у него. Вполне вероятно, что сразу и то и другое. Ведь после того, как он начал мне нравиться, мои чувства стали переплетаться друг с другом так, что их было невозможно отличить.